(Не)идеальный день доктора Розалин

      А что со всем этим делать дальше, Ева откровенно не знает.       Поэтому просто сидит и прислушивается к ровному дыханию Нила, растерянно изучая комнату. Наткнувшись взглядом на рабочий халат коллеги, небрежно сброшенный сразу же по приходу, вспоминает, что в квартире тепло, и избавляется от пальто. От своего халата избавляется тоже; подобрав тот, второй, морщится – настолько сложно будет привести форму Нила в приемлемый вид. Оба халата Ева вешает на видное место, радуется, что надетая утром футболка оказалась приличной, и уходит на кухню. За кофе.       Вопреки всем надеждам, спокойней от этого не становится.       Вкуса напитка Ева почти не чувствует и пьет торопливо, большими глотками, обжигая губы и нёбо. Краткий рейд по холодильнику оборачивается сосущей жалостью где-то в груди. Доктор Розалин спасает то, что можно спасти, утилизирует то, что спасать смертельно опасно, и всерьез задумывается о прогулке к ближайшему магазину. Потом вспоминает, насколько гадостная погода во вне, и от идеи отказывается. К тому же, ей не хочется оставлять Уоттса одного: пока они оба здесь, все еще длится, а значит, можно не думать, как это самое все скажется на завтрашнем дне.       Будить напарника Розалин не собирается до последнего, однако стрелки часов предсказывают скорую полночь, и решение уже не кажется правильным. Глаза Евы начинают неумолимо слипаться… Наглядевшись на оставшиеся со времен переезда коробки – многие подписаны ее собственным почерком; рассеянно полистав подборку старой фантастики; попытавшись вникнуть в чертежи чего-то безумно сложного и потерпев в этом полнейший крах, доктор Розалин в нерешительности замирает, анализируя, как ее угораздило попасть в столь неловкое положение.       Ладно. Так или иначе, ей тоже нужно когда-то спать, а рабочее утро еще никто не отменял.       Нила она расталкивает с некоторой опаской: сначала колеблется, не решаясь протянуть руку, а после очень боится нарваться на реакцию, которую видела пару часов назад. Однако Уоттс подскакивает мгновенно, и доктор Розалин чувствует мстительное удовольствие. Своим присутствием она умудряется напугать его едва ль не сильнее, чем ранее напугал ее он!       А когда привыкший к такому простому, уютному квартирному одиночеству Нил начинает ошалело тереть глаза, дышать Еве становится во много раз легче. Она хочет сказать что-то важное и немного язвительное, даже набирает в легкие воздуха, но ее беспардонно перебивают.        – Милая футболка, – констатирует Нил. Наряд коллеги он изучает с видом самым серьезным, но, кажется, все еще спит на ходу.       А Ева краснеет, забывая, что хотела до него донести. Вот она, самая дурацкая из привычек Уоттса: сбить с мысли и свалить в закат от заслуженной кары. С другой стороны – это Розалин замечает осторожно и вскользь, – с другой стороны, терпеть изучающий взгляд напарника легче, чем неуклюжие поползновения Алистера. Привычнее. Потому что застань ее в таком виде Алистер… потому что…       Хорошо, что Уоттс продолжает говорить.       Жаль, что несет его не в нужную сторону.        – Я знаю как минимум одного придурка, который сейчас мечтает оказаться на моем месте, – развивает мысль Нил, и какая-то часть доктора Розалин вопрошает, с каких пор они думают в одном направлении. – Как поживает наш общий смердящий друг?        – Ты к нему слишком строг. Алистер целый день разгребал твои бумаги, – с укором отмахивается Ева, наблюдая, как коллегу передергивает от отвращения.        – Ну и гадость.       Неловко, ничуть не скрываясь и, в общем-то, едва понимая, как могло дойти до такого вот, они изучают друг друга еще пару минут. В молчании Евы – сплошь настороженность; в молчании Нила – наверное, страх. В основном страх того, что отвечать на вопросы, из-за которых воздух можно резать как сыр, придется прямо сейчас, а из ответов только пачка таблеток где-то на кухне. Конечно, он знает, что Ева обязательно спросит. Не знает лишь, что спросит не сегодня и не сейчас.       Потому что непрошибаемая доктор Розалин этой ночью как в детстве зажмурится и решит для себя – она ничего не видела, а значит, все хорошо. Да. Пусть будет именно так, и с причиной всех ее неприятностей как всегда все будет в порядке, и ей не придется держать в голове очередной из секретов доктора Уоттса. А потом Уоттс с коротким смешком сядет, поджав под себя босые ступни, и Ева вспомнит, зачем решила его разбудить.        – Собьет температуру. Прими, если тебе это нужно, – протягивает стакан с чем-то шипучим она. Поймав себя на желании ляпнуть что-нибудь вроде «Если тебе это можно», прикусывает язык и добавляет скороговоркой: – Я не могла уйти просто так. Не хотела, чтобы тебя похитили или что-то в этом духе, так что закрой за мной дверь.       Стакан Уоттс берет послушно, хоть и с мученической гримасой. Наблюдая за тем, как он с усилием, в несколько подходов принимает лекарство (самое горькое из имеющихся, у кое-кого из присутствующих есть полное право быть отомщенным), Ева не может отделаться от чувства нереальности происходящего. Вот с чего все началось. Как смешно.        – Мне нужно было приехать раньше. Извини.       Слова срываются с губ сами собой, это не совсем то, что хочет сказать доктор Розалин, но их хватает, чтобы Уоттс поперхнулся. Задыхаясь от кашля, он хватает напарницу за плечо и старательно встряхивает – благо, среагировать на подобную наглость та просто не успевает.       – Брось это, слышишь? В конце концов, все закончилось не слишком-то плохо. Я в норме. Правда.       Возвратившись на место, Нил не знает, куда деть локти, и, взъерошенный, лохматит волосы еще больше. Ничего он не в норме, ни разу, как бы того ни хотелось ему или Еве. Уоттса шатает от слабости, а Розалин точно знает, о чем он хочет сейчас спросить. Или рассказать.       Нил, пожалуйста, НЕТ.       – И насчет этого. Всего этого, – набирается смелости напарник. Под «этим» он, вероятно, подразумевает прыгающий в руках стакан. – Давай ты не будешь пока болтать об... увиденном? Просто не хочу лишний раз заходить в медкабинет. У них там есть такие острые штуки…       Розалин, мысленно соглашаясь, будто бы прячется за стеклянной стеной. Эта стена сопровождает ее с самого детства; так ведь всегда было удобней и проще – наблюдать за собой отстраненно, не подпуская эмоции к горлу. А над своим поведением она подумает позже.       – Я ничего не скажу. Обещаю.       – Учти, если вдруг проболтаешься, Тайма тебе проходу не даст. И Рокси. Могу навскидку добавить Роба, но мое воображение отказывается генерировать это эпическое полотно.        – Первого раза было достаточно.        – Шум поднимется страшный.        – Вряд ли.        – И меня скорее всего уволят, а ты будешь вечно работать с Ал…        – Нил, я действительно ничего не скажу! А теперь просто встань и закрой за мной чертову дверь!       Чего-чего, а вспышки гнева подобной силы Ева от себя не ожидает, как не ожидает и того, что ее скорлупа развалится из-за одного неосторожного слова. Все, перегнули, – и Розалин кричит, злится, о да; на себя, на Уоттса, но в большей степени все-таки на себя. Ей следует за шиворот отвести напарника в больницу или устроить допрос с пристрастием прямо сейчас, но вместо этого она только и делает, что сидит и препирается с Уоттсом в его же квартире. А еще понимает, что все равно не сможет ничем помочь. Это же Уоттс. Попробуй только прижми – уйдет, отодвинется, потребует перевода, одни только пятки будут сверкать на воображаемом горизонте. Пожалуй, доктор Розалин знает своего напарника слишком хорошо, хотя кое-что в его поведении до сих пор ставит ее в тупик.       Например то, что глядя на разозленную, немного охрипшую, из-за недосыпа напоминающую одну из своих зомбо-копий коллегу, Уоттс прекращает острить. А потом улыбается, так, что Еве отчего-то становится не по себе.        – Останься сегодня со мной, а? – неожиданно просит Нил. – Если хочешь, я уйду спать на коврик или еще куда-нибудь... Только не уходи. Останься.       И самое неприятное в том, что она не может понять, он шутит или вполне серьезен.       Ева вопросительно поднимает брови, ошарашенно, возмущенно вглядывается в лицо коллеги, и тот не отворачивается впервые за вечер. Розалин убеждает себя: в глазах Нила Уоттса искрами пляшет смех. Крохотные такие, привычные теплые искорки; но вместе с тем есть и что-то еще. Что-то, что гаснет вместе с улыбкой Уоттса, когда она превращается в саркастическую, а сам Уоттс взмахивает рукой.       – Да шучу я, шучу, не пугайся! – весело говорит он, но голос хрипит, с голосом что-то не так. – Ключи возьмешь на полке. У меня запасные есть.       Только тогда доктор Розалин наконец выдыхает. Ей кажется, будто что-то идет не так, а права ответить самой ей не дали… Так что встает и прощается Ева спешнее некуда.        – Спокойной ночи, Нил.        – Ага. Я просто останусь здесь, на случай, если ты передумаешь, – уныло несется ей в спину.