Вдохновленный на убийство

Глава III: Картина первая. Терновый куст. Влетев домой, быстро скинув с себя уличную одежду и обувь, буквально на ходу разбрасывая их по всем углам, она ринулась в свою мастерскую. Ее глаза все еще горели неистовым, животным энтузиазмом. Когда девушка вступила на порог комнаты, по ее коже пробежалась волна предвкушения, поэтому весь оставшийся день она проведет с кистью в руках, и единственным ее собеседником будет холст. Доставая с сумки свой скетч-бук и открывая нужную ей страницу с совсем еще свежими набросками, она почувствовала, как с листов буквально повеяло запахом парка: свежестью воздуха и ароматом листьев. Теперь, когда мастерская окунулась в атмосферу того «головокружения», что испытывала Сату, можно приступать к работе. Она развела краски, выстроила в ряд всевозможные кисти, будто готовя их к радужному параду, мягко провела рукой по холсту, вглядываясь в еще не тронутые белые просторы ткани. Чуть улыбнулась и, прошептав себе под нос пожелания удачной работы, пустилась изящными, скользящими движениями вырисовывать на своем собеседнике новую историю. Ее тонкие длинные пальцы иногда вздрагивали от восторга, в который приводили появляющиеся на холсте новые краски. Она рисует достаточно давно, но именно сегодня все ей кажется по-настоящему завораживающим. Блеск только что нанесенных мазков, дурманящий ей голову запах краски, усиливающийся каждый раз, когда кисть рассекала полотно, даже наблюдение за тем, как холст пропитывается краской, ей казалось невыносимо чудесным, будто тот жадно поедал цвета, требуя порции все большего и большего внимания. Сату порхала перед холстом, словно птица, вздымающая в небеса. Никогда еще работа не доставляла ей столько удовольствия. С лица не сходила улыбка, а глаза продолжали светиться так сильно, что, казалось, именно они, а не большое деревянное окно, освещали коморку. Сквозь окутывающие девушку мысли и эмоции ей показалось, что кто-то зовет её. Ей пришлось прервать свой «полет» и обернуться. — Тебя не было всю ночь, а сейчас ты скачешь перед своей бумажкой, как резвый кабанчик. Мне стоит волноваться? — еле сдерживая смех, выдавил из себя Юха. Брат никогда не понимал всех тонкостей такого рода искусства. Пропихивая в рот очередное печенье, захлебывая все это чаем, он долго смотрел на холст, и тем же надменным тоном отвесил: — Слишком серо и депрессивно. Кому такое может понравиться? — он пытался вспомнить «культурные» термины для описания эмоций от картины, которым учила его Сату, но, не нашедши ничего подходящего для данной ситуации, с важным лицом аля «критик года» просто забил на это безуспешное дело, продолжая чавкать своим набитым ртом. Конечно, его ирония имела чисто теплый характер. Юха всегда поддерживал все начинания своей старшей сестры. В детстве, когда юная художница мучилась от отсутствия вдохновения и часами стояла перед холстом в глухом ступоре, Юха всячески пытался ее подбодрить. Он бегал по городку, срывая всевозможные цветы, тащил в комнату причудливой формы камни, свято веря, что именно этот хлам поможет его сестре. Однако, с течением времени парень вовсе потерял надежду найти для нее источник вдохновения, и просто сидел рядом с ней. Так и сейчас, он перестал обращать внимание на то, что его сестра может внезапно пропасть на день-два, а потом так же внезапно вернуться, как ни в чем не бывало и, проведя несколько часов запершись в своей каморке, выползти из нее со счастливым лицом пятилетнего ребенка, полностью измазанного в краске. Глядя на довольное лицо Сату и не дожидаясь ответа, он в последний раз покосился в сторону нового творения сестры и, притянув её к себе за плечи, слегка поцеловал в макушку. Пожелав удачи, Юха избавил художницу от горя слушать его чавканье дальше. Весь день, не отрываясь, она провела в мастерской. Когда оставалось только заполнить отдельные участки фоном, по повелению своего живота, уже стонущего в предсмертных муках, она решила отложить свои кисточки. Ее совсем не радовала перспектива того, что она может проваляться в кровати с охапкой таблеток во время художественной выставки, на которой девушка собиралась во всей красе представить свое новое детище. Всего несколько дней, и она узнает, какова будет цена за ее нелегкую ношу. *** Следующие два дня Сату спала на удивление крепко. Наверное, сказывалась усталость. Закончив свою картину, она постоянно спускалась любоваться ею, проверяя готовность полотна к будущему выходу в свет. Как художник смотрит на свою картину? Как мать на ребенка, то есть с самыми трепетными чувствами. Впрочем, только этими чувствами не обошлось. Она радостно верещала каждый раз, когда оглядывала картину, будто видит ее впервые, и художник вовсе не она. Опять же, кто поймет этих творческих чудиков? Вот и я не стал пытаться этого делать. *** Почти в самом центре зала стояло ее полотно. К нему уже начали подтягиваться люди, важным взглядом прожигая каждый миллиметр картины. Сколько из них критиков? Кто знает. Ее ноги чуть подкашивались, то ли от высоких каблуков, то ли от бокала шампанского, которое она уже успела выпить «для храбрости», или же от профессиональной оценки ее заботливого братца про депрессивную муть, которая может понравиться только идиоту. Оставалось только ждать. Знакомство и общение с критиками начнется после глупых формальностей открытия каждого подобного мероприятия. По канону - это длинная скучная речь, плавно съезжающая от темы к личным "жизненным историям", маленький фуршет, кидание кривых взглядов друг на друга. В общем, Сату не находила в этом ничего веселого, хоть и приходилось улыбаться во все тридцать два, не переставая. Не хватало того, что своей недовольной гримасой девушка может распугать всех еще до начала экспертных оценок. Не столько художники, сколько вдохновлявшиеся эстетикой критики стали законодателями высокого художественного вкуса. Сату наблюдала, как у ее картины собралось несколько человек. Нахмурив брови, они пристально смотрели в полотно, тихо переговариваясь между собой. Не в силах больше стоять в стороне, собрав все оставшееся мужество по крупицам, она медленно шагнула в зал. — Добрый вечер, — Сату уже ужасно хотелось кричать от нервов, но она изо всех сил постаралась, чтобы ее голос звучал спокойно: — для меня очень важно ваше мнение по поводу моей картины, хотелось бы выслушать критику, если позволите. Повисла тишина. Трое мужчин на несколько мгновений перевели взгляд с холста на художницу, с каменными лицами поприветствовали ее и, взглядом дав понять, что следует еще немного подождать, снова принялись всматриваться в каждый инч полотна. Не слишком ли мрачно? Может, я переусердствовала с темными красками? Все же, мне кажется это так атмосферно. Вновь смотря на свое творение, как в первый раз, Сату почувствовала себя в роли критика, но в отличие от них, она не хмурила брови, не оглядывала картину железным взглядом, сохраняя независимо-отчужденный вид. С завороженным видом она смотрела в лицо бледной девушки, глаза в глаза. Взгляд ее был обреченный, устремленный в пустоту. Светлые стеклышки, немного блестящие от появляющихся слез, пронизывали колким холодом каждого, кто осмеливался заглянуть в них. Девушка, чуть прикрытая красной тканью, лежала в объятиях терновых веток, ее белоснежное тело шло в диком контрасте с мглистыми когтями растения, окутывающими его. Длинные русые волосы расплывались по всему полотну, как орнаментный узор паутины. Голова девы была коронована шипастым венцом. Он сильно обтягивал ее, и на лице девушки, по правому боку, стекали ялые капли крови, которые, попадая на ветви, обращались в прекрасные, крупные розы. — Сату Апафе, верно? — раздался слева от нее твердый, мужской голос. — Я, полагаю, буду выражать общее мнение, если скажу, что... Тут для художницы начиналась точка отсчета, все звуки затихли, она слышала только слова мужчины, которые сильными ударами приходились на барабанные перепонки. — ...это великолепное полотно. Невероятно естественное изображение мертвого человека. Безупречные, мягкие линии силуэта девушки в противовес острым, ядовитым перегибам терний. Это потрясающе. Вы смогли добиться сочетания несочетаемого. Саму смерть Вы смогли сделать привлекательной, а жестокость - обманчиво-притягательной. Дальше все покрылось туманом, ненужные вещи просто исчезли из этого мира. Пол расходится под ногами и, как магнитом, ее тянет в омут с головой. Больше не держусь. Успех. То к чему она шла, те заветные слова, которые стали усладой для ее ушей, породили множество эмоций, которые бурей проносились по всей груди. Счастье – удовольствие без раскаяния. Счастлива ли она? Страшно признать, но да. Потребность в счастье? Дикая необходимость. *** По пути домой, рассуждая об этом, она немного упала духом. Такую музу, которую она нашла в том парке, видимо, она не встретит больше никогда. Печально осознавать, но в голове у нее витали совсем ужасные мысли. Как бы было хорошо, если бы она еще раз смогла ощутить на себе эти странные и протеворичивые чувства. Еще раз пронести через себя последнее дыхание жизни и дать ему новое тело, в виде холста. *** Прошло два дня с того момента, как она начала чувствовать себя центром всего мира. Картина произвела настоящий фурор в художественных кругах. Кто бы мог подумать, что люди будут в восторге от самой пугающей их вещи. Совсем скоро картину выставят на аукционе. Купаясь в льстивых отзывах, письмах с поздравлениями и восхищениями, Сату находилась на седьмом небе от счастья. Ее утро началось как обычно. Лениво встав с постели с улыбкой, которая, казалось, не сходила с того самого вечера, приняв душ и съев много печенья (это, наверно, семейное), она пошла снова проверять свой почтовый ящик, в предвкушении новых хвалебных писем. Конечно, как она и думала. Разгребая небольшую стопку конвертов, художница наткнулась на изящный темно-красный конверт из декоративной бумаги. Он сразу привлек к себе внимание. Не было адресата и адресанта. — Не думаю, что такие письма адресованы Юхе. — со смешком проговорила Сату и принялась открывать загадочный конверт. Красивым каллиграфическим почерком в самом центре белого листа виднелась аккуратно выведенное чернильное послание.

«Я восхищен правдоподобностью и изящным исполнением вашей работы. Перед глазами возникает новое видение смерти, чья красота, казалось, соткана из отчаянья и мимолетных мгновений этой прекрасной осени.»

Так красиво и кратко. Сату смотрела на безупречно выведенные чернилами буквы и заметила, что сквозь листок виднеется еще одна надпись. На обратной стороне.

«Я знаю, что Вам нужно, и что нужно мне. Я хочу попросить у Вас помощи, взамен предлагая нечто прекрасное. Я буду ждать Вас в следующее воскресенье в восемь вечера у Зеленого театра. Возьмите с собой карандаш. Я уверен, Вам понравится»