Переступить черту

      Есть много способов погибнуть. Действительно много способов — выскочить на рельсы перед движущимся поездом, коснуться оголенных проводов, утонуть, замерзнуть.       И сейчас я бы согласилась на любой из них.       — Хватит! Думаю, она уже все поняла.       Палочка отведена в сторону, и я снова могу дышать. Господи, неужели им так нравится меня мучить? Это просто невыносимо… Хотя, в любом случае, лучше я, чем кто бы то ни было еще — чем Эйприл, Джексон или Келли. Главное, что они в порядке, да, должны быть в порядке, и если думать об этом, то можно держаться. Если думать об этом, то все это можно вынести.       — Вставай уже, — я чувствую ощутимый толчок в спину и быстро поднимаюсь. Ноги дрожат, но я заставляю себя стоять ровно. В комнате темновато и пыльно, свет единственной свечи делает все вокруг каким-то бурым, желтым, коричневым. Я, опустив голову, разглядываю изрядно покореженные временем доски на полу. Дерево местами изъедено паразитами, где-то обвалились гнилые дощечки, и гвозди кое-где поднялись из своих гнезд. Но и на все это смотреть было приятнее, чем на Пожирателей Смерти.       — Убери здесь, — распоряжаются они, и я послушно тащу тряпку и смахиваю с небольшого шаткого стола крошки и мелкий мусор. Столешница вся исцарапана — будто чьими-то когтями, но мне не хочется думать, чьими именно.       После нехитрой уборки меня наконец отпускают, и я с благодарностью забираюсь в свой небольшой чуланчик в коридоре — двери нет, сорвана с петель, наверное, лет сто назад. На полу всякие тряпки, из которых мне удалось сбить подобие гнездышка, есть даже полки сбоку, но завалены всякой сгнившей рухлядью, до которой и дотронуться страшно. Зато на свободной стене я пишу кусочком угля — рисую палочки, как делали в книжках герои. Например, попадая на необитаемый остров или в тюрьму по незаслуженному приговору. Чтобы не забыть, сколько я здесь нахожусь. И сейчас я насчитываю тридцать четыре палочки — а это значит, что уже июль, и что я могла бы сейчас быть в гостях у подруг. Но это кажется таким далеким, будто бы планы строились кем-то другим.       И в самом деле, иногда приходится становиться кем-то другим, чтобы было легче. И потому я играю, я повторяю про себя, что я Золушка. Или что я принцесса в темнице, меня похитили злые драконы, но я должна показать, что я сильнее, и мне просто нужно дождаться, когда меня спасут, ведь спасут меня обязательно, верно?       Я здесь, потому что пыталась поступить правильно. И об этом я позволяю себе помнить. Принцессы ведь спасают свои королевства. Когда в сказках приходит злобный дракон и угрожает уничтожить страну, если ему не отдадут принцессу, то она сама же первая и решает, что должна пойти к чудовищу. У меня, правда, нет страны, но есть дружба — а это даже куда больше. И я спасала друзей, ведь иначе вряд ли кто-то из нас остался бы жив… Что могла сделать колдунья? Я видела, что вырубить Джексона ей не стоило даже щелчка пальцев — что ей жизни каких-то детей?       Все мои любимые книжные герои поступили бы так, как я. Попытались бы спасти как можно больше жизней, не задумываясь о себе. Но мне сейчас думалось, что все это только в книжках кажется таким романтичным и прекрасным, и что одной только верой в правильный поступок прожить тяжело. И приходится убирать здесь, скрести полы, прислуживать похитителям, потому что я вовсе не хочу умирать.       И еще ни в коем случае нельзя жаловаться и плакать, потому что за этим всегда следует наказание — они не любят слез и нытья. И не любят, когда я делаю что-то слишком медленно, когда ошибаюсь. Впрочем, они находят сотни причин меня наказать. Иногда, если мне повезет, то это будет всего лишь очередная царапина — я уже привыкла к короткой незначительной боли. Но когда не везет, то я получаю пытку огнем или Круциатусом.       Всего Пожирателей здесь четверо.       Полноватая женщина с рыжими кудрявыми волосами — только очень грязными, — и длинным шрамом на щеке, слепящим Пожирательницу на один глаз. Зовут ее Аделлой, и у нее длиннющие ногти — грязные такие и местами обломанные. Большую часть времени она сидит в уголке, уставившись в одну точку, ни слова не говоря. Она редко приказывает что-то, но всегда невовремя замолкает, словно забывая договорить вслух, и когда я что-то делаю не так, она ограничивается пощечинами и оскорблениями — волшебной палочки у нее нет, потому и остальные ее не особенно слушают и воспринимают больше как обузу.       Еще есть мужчина с обожженным лицом, смотреть на которого без дрожи нельзя — именно он выжил вместе с Беллатрикс в сражении в поезде. Глаза его, лишенные ресниц и бровей над ними, пронзительно-синие, и он любит повторять, каким был некогда красавцем — до того как потерял лицо и волосы. Зовут его Маркусом, и он смеется, что я похожа на девочку, которую он убил самой первой, еще в шестидесятые. Ему нравится мучить меня огнем, и из-за этого я вся в ожогах. После пытки он всегда заживляет их, но шрамы остаются, как и боль. И воспоминания об огне, лижущем кожу.       Второй мужчина куда старше, и имени его я не знаю. Он высокий и никогда не снимает капюшон, но лицо у него загорелое, с острыми скулами и холодными серыми глазами. Взгляд его действительно ужасен, потому что не отражает совсем ничего — лишь пустота и такой глубинный пронзительный холод… У остальных порой мелькает во взгляде печаль, безумие, даже затаенная боль. Но у него… нет, ничего нет, и это порой пугает меня куда больше пыток. Этот мужчина всегда морщится при виде меня — будто презирает, — и советует убить побыстрее, чтобы перестала мозолить глаза. Если при нем я споткнусь или уроню что-нибудь, как сегодня — «Круцио» обеспечено.       Что касается Беллатрикс, то она попросту меня удивляет. В том смысле, что больше всего она похожа на загнанного раненого зверя. То и дело носится по комнатам, не находя себе места, на ходу сбивая вещи и что-то отчаянно бормоча — похоже, взаперти ей сидеть не нравится, такие, как она, что угодно отдадут за свободу. В книжках мне такие герои и нравились — когда были героями, разумеется. А порой я замечала ее, скорчившейся в углу, баюкающей свою левую руку и беззвучно воющей. Она напоминала побитую брошенную собаку, безмерно тоскующую по своему хозяину. И бездействие было для нее подобно медленной пытке — это я тоже видела. Она попросту ненавидела это место, ставшее ее убежищем — то есть эти развалины, бывшие когда-то, наверное, неким роскошным особняком. Когда-то здесь жили люди, собираясь в столовой, разговаривая в гостиной, может, они и гостей принимали, а теперь это лишь руины, огороженные какой-то магией, чтобы снаружи видно ничего не было, да и слышно тоже. Попасть сюда можно было лишь зная наверняка, что ищешь. В общем-то, суть была в том, что никому меня не отыскать, и жива я лишь до тех пор, пока господам Пожирателям нужна прислуга.       Честно говоря, Беллатрикс мне бывало даже жалко — настолько потерянной она выглядела. И иногда она даже не казалась такой уж жестокой, именно она останавливала мои пытки чаще всего. Правда, и от нее мне доставалось — временами.       — Хватит тереть пол! Ты действуешь мне на нервы, — как-то раз бросила она мне. Я дернулась и резко обернулась, чтобы увидеть волшебницу, привалившейся спиной к стене и сжимающей в руках надколотую чашку. Быстро поднявшись, я убрала тряпку за спину.       — Иди сюда, — рявкнула она. На нее, похоже, порой находили некие приступы, и женщина отчаянно искала, что бы такое сделать, как бы выместить свою ярость. — Почему ты не плачешь? Тебе здесь, что, нравится? Почему не просишься домой?!       Подойдя, я ощутила исходящий от женщины стойкий запашок алкоголя — вот вам и объяснение разговорчивости.       — Ну, отвечай, — допытывалась она, — или хочешь еще одно «Круцио»?! Почему ты не плачешь?!       — Потому что это все равно бесполезно, — призвав к себе все спокойствие, отозвалась я. И даже пожала плечами. А колдунья в ответ рассмеялась, будто я сказала какую-то шутку. Смех перешел в икоту, и только после этого она успокоилась. Мило.       — Бесполезно? Умный ответ, — она снова усмехнулась, а чашка вылетела из ее рук и, расплескав остатки спиртного, разбилась, достигнув пола. Я уже практически инстинктивно села на пол, чтобы собрать осколки.       — Как бы ты хотела умереть? — она все никак не унималась, — хочешь, мы поджарим тебя на огне? Грейбек всегда говорил, что детишки очень вкусные, но он ведь ликантроп… А может, нам утопить тебя? Ну же, скажи… ты ведь у нас такая умная и храбрая… гриффиндорка…       Я так и не стала разубеждать ее в этом — тоже ведь бесполезно, да и поверит вряд ли. А даже поверит — что с того? И вообще, я пришла к выводу, что даже не будь на мне этого дурацкого красно-желтого шарфа, все равно бы все обернулось так же.       Колдунья, не дождавшись ответа, потянула меня за волосы — я все еще пыталась исправно плести косички, хотя из-за частого воздействия огня волосы тоже обгорели. Приподняв голову, я взглянула в лицо ведьме — а она-то, видимо, совсем рассудок теряла, сейчас в глазах у нее было что-то такое… дикое, далекое… даже страшно. Она отпустила мою жалкую косичку и, отвернувшись, ушла, напоследок придавив мне пальцы каблуком — правда, я не знала, специально это или по рассеянности. Возможно, это падение повелителя так влияло на нее?       Зато у меня в комнате есть огарки свечи — хоть какой-никакой свет, хотя спички найти — редкость, а палочку у меня отобрали и сломали. Из-за этого я тоже плакала, скучая по тому, как хорошо она ощущалась в руке, вспоминая, как я купила ее в лавке у мистера Олливандера — мы нашли друг друга с первого же раза. Воспоминания вообще частенько мучают меня здесь, мешая заснуть ночью, пока я ворочаюсь на груде старого пыльного тряпья. И потому я в очередной раз выбиралась из дома на воздух — уйти далеко нельзя, но можно хотя бы посидеть в траве, глядя на небо, представляя что-то… что угодно. Сны хоть как-то спасали от реальности, унося в мир фантазий, позволяя спастись хоть ненадолго, но и сны были редкостью.       И вот сейчас мне все никак не везло. Свернувшись калачиком, я отчаянно жмурила глаза, но блаженное забытье не приходило. Откуда-то слышался вой — собачий. Совсем близко к дому… Наверное, это там какой-нибудь бездомный одинокий пес, которому хочется есть и спать. Которому больно и плохо. Совсем как мне.       А потому я недолго думая выбираюсь из кладовки и прокрадываюсь в комнату — пожиратели спят не здесь на мою удачу, скорее всего, расползлись кто куда по развалинам. А на столе находится немного еды — хлеб и чуть-чуть твердого сыра, которые я поспешно прячу в карман и так же на цыпочках бегу к выходу. Пусть мне не выбраться за пределы их чар, но я хотя бы накормлю собачку.       На самом деле, темноты я не боюсь, но, когда выхожу на полуразвалившееся крыльцо, становится малость не по себе. Постепенно глаза привыкают к отсутствию света, и тогда мне удается различить собачий силуэт на лужайке. Как же ты пробрался сквозь магический барьер?       — Эй, сюда… — я не особенно хороша в подзывании животных, но ничего лучше я все равно не придумаю.       — Привет… Есть хочешь? Вот… — я спрыгиваю на траву и сажусь на корточки. Жду, пока собака приблизится — он же меня не укусит? Впрочем, собачьих укусов мне сейчас надо бояться меньше всего.       Пес приближается как будто с опаской, и я кладу на землю сыр и хлеб.       — Ешь.       Пес сперва смотрит на меня, потом ест, а потом снова смотрит на меня — уже с оттенком благодарности, будто не веря своему счастью, и тогда я позволяю себе потрепать его по загривку.       — Вот так-то лучше, да? — улыбаюсь я, — эх, умел бы ты разговаривать… Ты тут один… У тебя, наверное, семьи нет… Плохо без семьи, да? Тебя тоже обижают? Сюда приходить нельзя, здесь люди злые. Меня похитили и, наверное, убьют скоро… А тебя сразу убьют. А тебе надо жить. У тебя еще семья будет. Вот встретишь красивую собачку, и будут у вас детки…       Я вздыхаю, а пес смотрит на меня — как будто все-все понимает, что я говорю. И в глазах такое выражение, будто смех. Может, и вправду понимает? Я, во всяком случае, ложусь на спину и снова вздыхаю:       — Умел бы ты говорить.       И почти до самого утра я лежу на траве, глядя в небо, чувствуя мягкую теплую шерсть под боком. И когда наконец проваливаюсь в сон, то снятся мне одинокие собаки с добрыми глазами и сотни звезд, уносящих меня куда-то вдаль… Так далеко, да, где не будет ничего плохого, и где я проведу лето с друзьями…       Просыпаюсь я, кажется, всего через несколько минут и, как и следовало ожидать, от довольно ощутимого пинка в спину.       — А ну вставай, дрянь! Кто тебе разрешал выходить?! Круцио!       Я не могу дышать, меня будто выворачивает наизнанку, ломая кости. Меня раздирают на части, жарят на медленном огне, вливая в горло раскаленное масло… Больно, так больно, что и описать нельзя, что можно лишь вопить, снова и снова вопить от этой немыслимой боли.       — Заткнись! Не визжи! Силенцио!       Так еще хуже. Глаза застилает красной дымкой, и я захожусь беззвучным криком. Снова и снова. Мне кажется, что я вечность провожу в этой мучительной пытке. И когда больно становится настолько, что хочется умереть, заклинание наконец снимают. Задыхаясь, я прячу лицо в траве, почти не чувствуя горячих слез на щеках. Я ведь не заслужила всего этого, совсем не заслужила. Просто не могла заслужить!       — Еще раз здесь увижу, пожалеешь, что жива, — мужчина без имени уходит, а я не сразу нахожу достаточно сил, чтобы подняться. Даже сказка про Золушку уже не приносит обычного облегчения — никакая я не Золушка. Над ней, конечно, издевались, но не мучили ведь так, ее бы не убили за малейшую оплошность. А я… я постепенно теряла всякую надежду, что все это пройдет. Никогда у меня не будет принца-спасителя и сказочного бала. Никогда у меня не будет долго и счастливо — потому что мне отсюда не выбраться.       И эта мысль жжет меня изнутри подобно пытке. В течение нескольких часов мне кажется, что она полностью сжигает меня, превращая в кого-то другого, заставляя совсем отчаяться.       Когда часом позже я сижу перед тазом с водой и тщательно оттираю засохшую грязь с сапог Беллатрикс Лестрейндж, внутри меня уже бушует настоящий пожар. Сама Пожирательница развалилась на полу неподалеку и пыталась чесать волосы поломанным старым гребнем, в котором не доставало половины зубьев. Злость во мне все росла, концентрируясь, пугая даже меня саму, и Пожирательница как назло не сидела молча.       — Ты теперь наш домовой эльф, — констатировала она, глянув на меня, — нравится тебе быть нашим домовиком? Как там тебя вообще? Сьюзи, Джилл? — я вот уверена, что своего имени не называла, но Беллатрикс снова не желала останавливаться.       — Я Лора, — отозвалась я, когда Пожирательница продолжила называть имена одно за другим.       — А мне больше нравится Ларри. Будешь Ларри. Домовик Ларри. Тебе ведь нравится быть домовиком? Ну? Чего молчишь?! Отвечай, когда тебя спрашивают хозяева! Отвечай! Нравится тебе?! Нравится?! — потеряв терпение, она взмахнула волшебной палочкой, оставляя у меня на щеке новый порез.       — Нет! — не выдержала я, и пламя внутри зажгло просто нестерпимо. Я подняла руку и рукавом вытерла щеку от проступившей крови.       — НЕТ?! Как ты смеешь говорить «нет» хозяйке?! — она визжит от внезапной ярости, и я снова вижу в ее глазах вспышку бесконтрольного безумия. Она размахивает палочкой, и я чувствую боль от все новых порезов, но моя собственная злость помогает сдержать слезы.       — Вы не мои хозяева! Вы меня похитили! Все вы! Вы должны сидеть в Азкабане, и вы туда попадете! Там вам самое место!       — ЗАМОЛЧИ! — Беллатрикс визжит и топает ногами, совсем как ребенок. Капризный избалованный ребенок.       — Не буду я молчать! Вы убийцы! Вы…       — Круцио! Круцио, дрянь!..

***

      Я не могу определить, в какой момент пытка прекращается. Но боль остается со мной — весь мой мир превратился в боль. Я потерялась в этой боли: я не могу найти глаза, чтоб открыть их, я не могу найти тело, чтобы пошевелиться. И мне хочется, чтобы все это наконец кончилось, чтобы они наконец убили меня. Я больше не хочу оставаться здесь, я просто не могу больше здесь оставаться…       Вся боль сплетается воедино, и я уже не знаю, что именно отзывается мучительнее всего, но я смутно понимаю, что плачу — где-то там я плачу, а может, мне просто кажется.       Совсем непроизвольно я вспоминаю о родителях… Папочка, мамочка… Заберите меня к себе, спасите меня… Я так хочу счастливый конец сказки! Хочу большую семью за круглым столом, хочу пудинг и тыквенный сок… И я хочу большую черную собаку, которая лежала бы возле камина, глядя на меня своими добрыми глазами. Но все это так далеко…       Я умираю, в этом все дело? И я все жду появления света… Надеюсь, что это будет свет, я ведь старалась быть доброй… И я жду, когда же исчезнет боль, но она продолжается и продолжается, а откуда-то издали мне чудится собачий вой. Я не хочу умирать, нет, я не должна этого хотеть… это так неправильно… просто совсем нет сил… Может, я и не умру… Может, мне просто нужно поспать… да, просто поспать… и все это окажется просто ночным кошмаром…       И я куда-то уплываю. Издали слышатся голоса — будто обрывки из радиопередачи, вперемешку с шумом помех.       — Они здесь! Нашли! Нужно уходить!       Я просто хочу спать.       — А с девчонкой что делать?       Я не знаю, о ком они говорят. Я больше не я, я просто комок боли, и я так хочу спать… Не трогайте меня, только не трогайте меня, дайте мне поспать.       — Оставь ее. Сама помрет. Нужно убираться отсюда.       Только почему же сон никак не приходит? Я просто остаюсь одна среди боли и темноты, больше ничего не существует, мира не существует, меня не существует… но почему же я не умираю? Мама… почему ты не заберешь меня? Где ты… Я не могу…       Еще одна вспышка боли — меня отрывают от земли. Нет, нет, зачем, не надо, не заставляйте меня возвращаться. Не мучайте…       — Вы ослепли, что ли?! Даже не прикасайтесь… — голос кажется знакомым, а еще меня тут же оставляют в покое. Но уже поздно, я уже лечу куда-то вдаль. Только теперь мне не хочется лететь, я помню голос, я откуда-то помню…       — Вулнера Санентур!       Я чувствую, как утихает боль, как заживающие раны отзываются легким зудом. А потом чьи-то пальцы касаются моей щеки, ощупывая, проверяя… там же был порез… кажется…       — Двоих поймали. Как девочка? Успели?       Я, кажется, моргаю, но ничего не вижу — невозможно различить лиц, и я не знаю, хочу ли возвращаться… Может, легче было бы улететь…куда-то туда, далеко-далеко. Не хочу различать лица. Лучше буду слушать голос, потому что меня это успокаивает. Профессор Снейп, вспоминаю я, да, это его голос. Я наконец понимаю, что я вне опасности. Не будет больше боли, не будет пыток… и единственное, что пугает меня на миг — вдруг все это сон? Вдруг я проснусь сейчас умирающей в своей кладовке под жалобный собачий вой?       — Мисс Грей, мисс Грей! — в голосе преподавателя слышится тревога, пусть и тщательно скрываемая — но я все равно ее слышу. Профессор Снейп, да, профессор, который всегда появляется вовремя…       — Лора Грей, ты слышишь меня? — я почти могу различить черты его лица, когда профессор склоняется надо мной. У него пальцы холодные, и он держит мое запястье, наверное, считая пульс. Я с трудом нахожу в себе силы кивнуть и слышу тихий вздох облегчения.       — Все хорошо, не бойся, ты в безопасности, — и я действительно больше не боюсь, потому что знаю, что профессор Снейп не позволит ничему и никому мне навредить. Он снова рядом, а я снова едва не умерла — совпадение или мое природное везение? Но теперь все и в самом деле хорошо.

***

Сутками позже в Запретном Лесу

      Они стояли друг напротив друга. Среди спокойствия и умиротворенности ночного леса эти двое казались чужаками — словно две статуи, совершенно не из этого живого и дышащего мира. Мужчины выглядели готовыми к бою, но на самом деле последние их сражения уже канули в лету.       — Спасибо, — сквозь зубы процедил Снейп, глядя на человека, предавшего собственных друзей, соучастника их гибели. И гибели Лили. А еще говорят, что собаки всегда преданы друзьям и хозяевам до конца.       — Я сделал это не ради тебя, Нюниус. Из-за девочки.       — Знаю. Ради меня ты и твои дружки могли только языками чесать, — он зло ухмыльнулся, словно воспоминания уже не причиняли никакой боли, — я принес то, что ты просил. Забирай и убирайся, — Снейп швырнул собеседнику черный мешок, — молись, чтобы мы больше не встретились, Блэк.       — Побежишь в Министерство, да? Хороший способ избавиться от старого врага, Нюнчик, — бывший сокурсник похудел и осунулся, да и не брился давно, и волосы отросли. Да еще наверняка паразиты завелись — столько псиной бегать. Поймав мешок и проверив содержимое, беглец усмехнулся и немедленно зашагал куда-то вглубь леса.       — Хороший способ, действительно, — пробормотал Северус, в свою очередь отворачиваясь, чтобы направиться к школе. Руки так и чесались врезать Блэку Сектумсемпрой — отомстить вроде как, и за Лили тоже. Но если бы не Блэк… появился словно из ниоткуда, помог отыскать среди бесчисленного количества убежищ Беллы нужное — подставил кузину, а ради чего? Ради дешевой мантии-невидимки и тушенки? То ли гриффиндорцы от природы на всю голову шибанутые, то ли у Блэка там какой-то свой дополнительный интерес. Ну да кто он, Снейп, такой, собственно, чтобы разбираться в мотивах этой шавки?       Самое главное — что он успел. Да, успел предупредить. И Снейп успел привести мракоборцев по следу. Успел. Он мысленно поблагодарил Мерлина, сам не зная, за что.