30 глава. Время
10 августа 2016 г., 22:23
Кларисса явно не хотела вновь пускать меня к Вульфу, но она не попыталась меня остановить, и только чуть нахмурилась, а в глазах ее появилось выражение тревоги. Уже поднимаясь по винтовой лестнице, она нехотя призналась, что вряд ли мне понравится то, что я увижу.
— Почему? Что случилось? — не удержалась я, и услужливое воображение подсунуло как можно более жуткие картины.
— Требовалось заставить его говорить, — после недолгой паузы пояснила вампирша, — возможно, я переборщила с методами.
Впервые Клер сказала нечто подобное — и сожаление ощущалось в ее голосе так, словно она одновременно и винила себя, и убеждала в правильности действий. Прежде она говорила о том, что Зейн не заслужил наказания в Министерстве… впрочем, возможно, она считала, что он не заслужил и ее… методов.
Она вновь осталась за дверью, привалившись спиной к стене и чуть опустив голову — так, что пряди волос падали на лицо. Клер больше ничего не сказала, никаких эмоций не отразилось на ее лице, но на миг мне показалось, что она все же хотела меня остановить — и у нее бы это, скорее всего, получилось. Но она не попыталась, и я вдруг поняла, что благодарна ей за это — за то, что она позволяет мне принимать решения, за то, что я могу чувствовать себя действительно равной ей.
Я закрыла за собой дверь и огляделась. Небо за окнами уже темнело, а на горизонте окрасилось багрянцем, но редкие солнечные лучи еще проникали в комнату. Пахло железом и чем-то еще, от этого запаха меня снова немного замутило. За металлическими прутьями признаков жизни не подавали, и я сделала несколько шагов вперед. Вода на полу казалась темной, и, только приглядевшись, я поняла, в чем дело — все окрасилось кровью, и мне вдруг стало страшно. Подойдя к самой решетке, я едва узнала Вульфа в груде опаленных тряпок и… я была рада, что в полутьме плохо видно, что с ним случилось, но сердце все равно почему-то сжалось от боли. Наверное, в этом моя главная проблема — в том, что чужие страдания я ощущаю так остро, в том, что от жалости на глаза наворачиваются слезы, и хочется сделать хоть что-нибудь…
— Грей, — это было похоже на хрип. Глаза он открыть явно не мог — было ли там, что открывать? Кажется, он не мог даже пошевелиться, и я не хотела даже представлять, как все это должно быть больно и страшно.
— Проваливай, — выдохнул Вульф, но я отчаянно вцепилась в решетку, надеясь только, что голова перестанет кружиться. Послышался тихий шум открываемой двери, и в следующий миг вампирша положила руку мне на плечо. Вздрогнув, я обернулась, поймав во взгляде Клер нечто, похожее даже на страх — могла ли она бояться моей реакции? Того, что я по-другому стану думать о ней? Но этого не было — по-своему я понимала, что произошло. Она делала то, что, как думала, было необходимо. Возможно, это и было правильно — но все-таки я не могла представить, что такие пытки могут хоть когда-то быть правильными.
Я не знала, что можно сказать. Может, спросить, стоило ли это того? Что будет дальше? Или что может быть?
— Вампир может оправиться от всего, — будто читая мои мысли, сказала Клер, — но ему это вряд ли будет когда-нибудь позволено.
— Убей… — прохрипел пленник, и я вдруг поняла, что готова вот-вот расплакаться. Я часто заморгала, сдерживая слезы.
— Это единственный выход? — спросила я, пытаясь представить себе, что может быть дальше. Что, если в Министерстве Магии будет то же самое? Жестокое наказание за то, чего он даже не совершал… Может… может, он уже заплатил за все, в чем я могла его винить?
Кларисса потянула меня за собой, уводя за дверь, словно не желая отвечать при Вульфе. Я послушно позволила ей вывести меня из комнаты. Голова все еще кружилась, но пока что мне чудом удавалось не плакать. Господи, что же я за человек такой — почему я все время плачу? Нужно взять себя в руки и мыслить здраво.
Вампирша хмурилась, глядя на меня, словно прикидывая, что можно сказать. Словно сомневаясь, что я нахожусь в сознании — впрочем, я не могла бы винить ее за эти сомнения. Меня мутило, и я боялась, что вот-вот ужин попросится наружу.
— Из всех в этом замке ты одна имеешь право его судить, — наконец сказала Клер.
— Откуда ты знаешь? — сдавленно пискнула я в ответ.
— Я прочла его воспоминания, я видела все, что происходило, — призналась вампирша, и я изумленно уставилась на нее. Прочла его воспоминания? Он же вампир… или… не знала, что такое возможно. Так вот как они поняли, где искать Джезабель!
— Разве он больше никому не вредил? Он же…
— Он не такое чудовище, каким может казаться, Лора. Я вынуждена это признать, но мне самой стоит стыдиться большего — он не заслуживает всего этого. Ты можешь не верить, но…, но тебе придется решить, что делать. Я не хочу позволять Дамблдору самому решать, кто заслуживает суда, а кто нет. Я хочу, чтобы ты помогла мне решить, что будет дальше.
Клер ненадолго замолчала, давая мне время переварить услышанное. Неужели она действительно хочет заставить меня принять это решение?
— Что ты хочешь услышать? Что ему лучше умереть? — резче, чем следовало, отозвалась я.
— Он может умереть здесь. Или он может исчезнуть.
— То есть ты хочешь его освободить? — догадалась я.
— Я… — она вдруг замялась, отворачиваясь, и тихо выругалась по-французски, — mon enfant, я не хочу, чтобы ты жалела о чем-то всю жизнь.
— Я или ты? Почему я должна жалеть его? — вырвалось у меня, — почему я должна жалеть убийцу?
— Потому что он никогда никого не убивал! — вампирша резко отстранилась, шагнув назад, сжимая пальцами виски как если бы у нее болела голова — возможно, боль ей причиняли собственные мысли?
Я замерла, пытаясь осознать то, что она сказала.
— Я все видела, Лора, и он совершил много ошибок. Очень много, но кто из нас не совершал ошибки? Мне есть, о чем жалеть, а ты разве никогда не делала того, о чем жалеешь? Шагнуть во тьму очень просто, mon enfant, — и шагнув однажды, легче всего продолжать идти дальше по этой дороге. Поверь мне, я знаю, о чем говорю. Но я знаю также, что если ты сейчас сделаешь выбор, думая о мести, это будет твоим собственным шагом в пропасть, и когда гнев уйдет, ты будешь винить себя, — она обернулась, вновь шагнула ко мне, сжала мои плечи, и в глазах ее я не нашла ничего, кроме искренности. Она говорила то, о чем думала, что знала наверняка. Я больше не знала, что сказать или в чем быть уверенной — мне так легко было цепляться за ярость и гнев, так просто было отвлечься от чувства собственной вины, чтобы винить кого-то другого… и я все еще не хотела лишаться этой мифической опоры.
— Мне нужно подумать, — выдохнула я в конце концов, и Кларисса кивнула. Она выпрямилась, выпуская меня из рук. Мне захотелось немедленно кинуться вниз, но я этого не сделала и зачем-то вернулась в комнату с вампиром. Как могла я принять такое решение? Решить чужую судьбу? И как могла я здесь поступить правильно?
Вульф больше не издавал ни звука, и я не хотела подходить ближе, мне достаточно было того, что я знала, что он здесь, и только так я могла сосредоточиться. Возможно, лучше оставить все как есть? Позволить директору поступать так, как он считает нужным? Все-таки разве не должен он знать, как лучше? Разве не должен был он уже взвесить все за и против, представить, что можно сделать и выбрать единственно правильно? Но снова и снова я вспоминала слова Клариссы — о том, что отдать Вульфа Министерству — это приговор не только ему, но и всем вампирам. А все ли вампиры — зло? Кларисса ведь не причинила мне вреда, да и до сих пор она поступала так, что я не могла бы ни в чем ее обвинить. Наоборот — я ей доверяла, ценила ее мнение, прислушивалась, потому что чувствовала — она говорит правду и рассуждает куда более здраво, чем я сама. Если осудить Вульфа значит осудить и ее, то может ли такое решение быть верным? А если на миг подумать о нем самом… Он окажется в Азкабане — там, куда заключены пойманные Пожиратели Смерти, где находится Беллатрикс Лестрейндж. Но Беллатрикс Лестрейндж — настоящая преступница, убившая и мучившая многих людей — и меня в том числе. Я непроизвольно провела пальцами по выпуклым шрамам на свободном от браслета запястье — вот они, следы преступлений Лестрейндж. Могу ли я приравнять Зейна ей? Если Клер сказала правду… если это вообще может быть правдой — что он никогда никого не убивал… Но ведь он убил бы Келли, если бы я не успела ей помочь. Разве это не говорит о нем как о убийце? Даже если винить в гибели Дмитрия только Джезабель, разве Вульф не остается все равно чудовищем?
И в то же время… нет ли у него своих оснований быть таким? Его слова вновь всплыли в голове… неужели чье-то детство вообще может быть таким? Он ведь не мог родиться монстром, и несколько лет назад он выглядел таким… нормальным… если его родной отец поступил так жестоко с собственными детьми — пусть даже они были вампирами… может, тогда у Зейна есть полное право ненавидеть людей?
Господи, голова кругом.
Что же, тогда если позволить ему умереть сейчас здесь — не будет ли это самым милосердным решением? Он перестанет страдать и избежит стольких новых мук. И он точно никогда никому не причинит вреда. Но что если… если он действительно сполна уже за все ответил? Не может ли мое желание его смерти быть всего лишь отголоском мести? Той самой мести, которая заставляла чувствовать такое горькое злобное удовольствие от того, что он пойман и страдает? Могу ли я взять на себя такую ответственность, чтобы решить, что он должен умереть? Тогда как, возможно, он действительно этого не заслуживает?
Небо за окнами стало уже совсем темным, и солнце давно скрылось за горизонтом.
Если Зейн умрет — не буду ли я действительно потом сожалеть об этом? Смогу ли я жить, зная, что вынесла ему смертный приговор? Кто я такая, чтобы решать, кто достоин жить или умереть? Разве есть у меня такое право? Я всегда старалась просто защитить тех, кого люблю — как могу я теперь выбрать убийство? А это будет убийством, потому что он сейчас все еще жив, потому что он еще дышит, и я могу слышать, как он силится произнести что-то. И Клер сказала, что вампир способен оправиться после такого, так что если он умрет сейчас… это точно не будет случайностью или оплошностью. Это будет именно решением — моим собственным решением. Если он умрет, каждый день своей жизни я буду вспоминать его лицо. Пусть он не успеет никого убить, но я буду знать, что отняла как минимум одну жизнь — его жизнь. И вряд ли я смогу когда-нибудь забыть об этом.
Я глубоко вздохнула, справляясь с осознанием того, что остался всего один вариант. Господи, не дай мне ошибиться!
Кларисса все еще была за дверью — сидела на ступеньках с непроницаемым лицом, глядя перед собой, думая о чем-то своем — и мысли наверняка были тяжелыми. На миг я замерла, но она уже обернулась, быстро уловив мое присутствие. Интересно, как много могла бы она рассказать о себе? Как много она знала? Или сколь многое могло ее мучить?
— Что ты решила? — спросила она.
— Освободи его, — отозвалась я и кинулась вниз по лестнице.
***
— Ну как все прошло? Она согласилась? — спросила Эйприл, когда я вернулась в спальню, и я не сразу поняла, о чем она. Ах да, я же сказала, что хочу попросить Клариссу меня тренировать. — Да, все хорошо, — выдавила я и рухнула на кровать без сил. Наверное, выглядела я ужасно, не хотелось даже ползти в ванную, чтобы увидеть, насколько. Я снова чувствовала себя совершенно разбитой, хотелось закрыть глаза и провалиться в сон, но я боялась того, что могу там увидеть. В спальне было прохладно. Эйприл, кутаясь в плед, подошла и села рядом со мной на кровать. — Где Келли? — я поспешила задать вопрос прежде, чем она задаст свой. Казалось отвратительным, что я снова что-то скрываю от друзей, но еще более ужасно было бы все рассказать. Сказать, что меня мучает, чего я боюсь и что я только что сделала. Не представляю, что бы сказали ребята. Разозлились бы, обвинили меня? Или — еще хуже — поняли бы и стали утешать? Я знала, что не выдержу сейчас ничего подобного. Казалось, я прожила на свете уже куда больше, чем каких-то пятнадцать лет, и я чувствовала себя просто старой развалиной. Жаль, что нельзя забиться в кресло и вязать теплые носки — во всяком случае, лишние носки сейчас бы не помешали. — Они с Джексоном в Большом Зале. Только-только вернулись из Хогсмида. — Хорошо, — я выдавила улыбку, закрыв глаза. В последние дни становилось слишком сложно делать вид, что все как обычно, и почему-то казалось, что я больше не могу общаться с ребятами так, как раньше. Казалось, прошло не несколько дней, но несколько лет, и теперь все было совсем другим. Эйприл, видимо, поняв, что я не настроена на хорошие разговоры, пересела в кресло, взяв книгу и оставив меня наедине с собственными мыслями. Как ни странно, сейчас меня больше всего беспокоили мысли о Северусе. Северус-Северус-Северус… я мысленно повторяла его имя, будто надеясь, что он это почувствует, что поймет, что я думаю о нем и волнуюсь, что он мне нужен и без него мучительно страшно. Но при этом он даже не знает, кто я. Не знает, как тяжело мне делать вид, что я всего лишь обычная ученица, тогда как мне хочется улыбаться ему, обнять, коснуться его руки… И эти желания — самые неправильные, самые пугающие, потому что я не могу от них избавиться, потому что не могу перестать думать об этом. Это ведь так нечестно по отношению к нему… и по отношению к Дмитрию — еще более нечестно, и мне порой хотелось бы просто возненавидеть себя за эти желания, за то, что я могу помнить о Дмитрии и при этом ни на минуту не забывать о Северусе. Северус… зачем только я поняла все это, зачем только позволила себе это признать — насколько проще было думать о нем лишь как о друге. А еще проще было, когда между нами не было этих блокнотов, всех этих подарков, этих слов, которые врезались в память… Зачем же я начала все это и лишила себя покоя? Интересно, сколько всего изменилось бы, не реши я тогда на первом курсе подарить профессору ловец снов. Или — не услышь я его самую страшную тайну в кабинете директора. Почему все произошло именно так? Был ли в этом хоть какой-то смысл, или все это — лишь череда мучительных случайностей? Я сама не заметила, как со всеми этими мыслями провалилась в сон, не принесший мне никакого успокоения — только все те же метания и страхи, от которых хотелось кричать. Тьма наступала все ближе — или я сама шла в эту тьму? Вели ли меня в нее мои поступки или она приближалась сама по себе, лишив меня выбора? — Тише, тише, — шепнул чей-то голос в темноте, и чьи-то руки прижали меня к себе, успокаивая, но страх все равно меня не покинул, потому что впервые я чувствовала тьму не вокруг, а внутри себя собой — и от этой тьмы я никогда не смогла бы сбежать.***
Я проснулась лишь к обеду и, взглянув на часы, поняла, что проспала больше двенадцати часов. Спальня была пуста — наверное, девочки решили, что мне нужно отдохнуть. Голова просто раскалывалась от боли, но первым делом я потянулась к своему драгоценному блокноту — лишь за тем, чтобы вновь не найти в нем и намека на ответ. Застонав, я заползла обратно под одеяло, умоляя высшие силы погрузить меня в спячку до самой среды, но высшие силы так и не откликнулись, так что мне пришлось вылезать из кровати. Зеркало в ванной отразило нечто ужасное — наверное, так должен был бы выглядеть боггарт для Лоуренс. Отчаявшись распутать волосы, я наконец нырнула в душевую кабину, надеясь, что горячая вода снимет и боль, и усталость, а еще лучше — если унесет все мои тревожные мысли, я ведь все равно уже ничего не могу сделать. Впрочем, осознание беспомощности было как раз самым ужасным. Время может быть безжалостным. Оно тянется невыносимо долго именно тогда, когда нужно, чтобы оно неслось быстрее. Но нет — каждая секунда странно удлиняется, заполняя собой маленькую вечность, которой хватит даже чтобы умереть. Как может время лечить что-то, если на самом деле оно лишь все губит? Тикает, приближая очередное несчастье — ну почему нельзя остановиться, замереть в мгновении, когда все хорошо? Одевшись в чистую одежду, я ощущала все то же желание просто залезть под одеяло и спать дальше. Плевать, что я снова окажусь в плену кошмаров — но в них время хотя бы бежит быстрее. Только сейчас я вдруг заметила на запястье подаренный Клер браслет — надо же, я совсем забыла о нем, да и на руке он едва ощущался. Ярко-красный камень пульсировал все так же, хотя мне казалось, что мое сердце должно колотиться от страха. Впрочем, я чувствовала себя слишком сонной для страха — слишком уставшей. Живот урчал от голода, но мне совсем не хотелось подниматься в Большой Зал, чтобы встретиться со всей этой уймой народа, так что я поплелась в гостиную факультета в поисках чего-нибудь съедобного. Здесь снова было пусто, но зато в камине уютно потрескивало пламя, а в одной из вазочек на столах обнаружилась пара подсохших печенюшек. Я наскоро сгрызла обе и плюхнулась на диван, чтобы свернуться калачиком и погреться у огня. Мысли не хотели успокаиваться и то и дело начинали метаться от одной болезненной темы к другой. Раз — и воображение рисует схватку Северуса с демоницей. Два — и Дмитрий умирает у меня на руках. Три — и Зейн отчаянно трясет решетки, угрожая вцепиться мне в горло. Но при этом все воспринималось так странно, будто издалека, будто у меня просто не хватало сил на эмоции. Слишком много всего происходило, а мне просто хотелось, чтобы время ускорило свой бег, чтобы как можно скорее минули минуты ожидания. Чтобы все прошло. — Выглядишь отстойно, — констатировала вдруг Лоуренс, приземлившись в кресло рядом. Я не ответила, только приподняла голову — но и то с опозданием. Кристина снова собрала волосы в хвост — а ведь раньше она их всегда распускала. И лицо у нее чуть осунулось, но макияж снова был безукоризненный. — Знаю, — отозвалась я, и в животе снова заурчало. Лоуренс хмыкнула и достала из кармана мантии пачку вафель. — Будешь? — она протянула мне, и я чуть прищурилась. Серьезно? — Спасибо, — после долгой паузы все-таки сказала я и взяла угощение. Несколько минут мы просто сидели молча, с хрустом уничтожая вафли. Вот еще одна странность — Кристина, которая ведет себя так, как… как если бы она не была самовлюбленной стервозной садисткой. Удивительно или подозрительно? В любом случае, я слишком устала, чтобы удивляться или подозревать. Может, все мы просто повзрослели? Ведь рано или поздно так и происходит. Случается что-то такое, что навсегда меняет человека, что-то, что заставляет ребенка стать взрослым. И внутри от этого как будто нечто ломается…, а нечто — наоборот — становится еще крепче. Такие маленькие, не заметные невооруженным глазом, изменения — но значительные. Как переломные моменты в войне. Как конец золотого века в истории. Кристина ушла, больше ничего не сказав. Наверное, ей все это казалось таким же странным — мы обе не знали, как теперь себя вести. Или что говорить. Поэтому молчать или уйти было самым логичным вариантом. Самым простым. Во всяком случае, я вдруг поняла, что в одиночестве чувствую себя вполне комфортно. Наверное, это и есть самый главный признак того, что ты взрослеешь. Ты перестаешь бояться одиночества и начинаешь им наслаждаться. Потому что сидеть в тишине и покое было очень приятно — если бы еще мысли угомонились. Мне не хотелось ничего делать — просто смотреть, как горит огонь в камине. Как будто пламя танцует какой-то свой колдовской танец. Огонь… Если бы он согревал душу так же легко, как и тело. Если бы он мог внести свет и ясность в мое сознание… Неужели уже никогда все не будет как прежде? Неужели я больше никогда не смогу быть такой же веселой и счастливой? Неужели воспоминания так и будут нависать подобием дамоклова меча? В какой-то момент я поняла, что просто не могу больше сидеть тут без движения. Нужно было хоть что-то сделать — и лучше бы что-то полезное. Или хотя бы такое, чтобы не думать ни о чем. В коридорах тоже было холодно, и я поплотнее куталась в мантию, блуждая по подземелью. Да и на верхних этажах было не лучше, так что в итоге я решила выйти во двор. С неба падали пушистые снежинки — давно уже снегопад не был таким мягким, несмотря на холод. Мне вдруг подумалось, как было бы здорово убежать — далеко-далеко, чтобы ничто уже не напоминало о плохом. Вместо этого я поплелась в сторону квиддичного стадиона. Здесь тоже намело изрядные сугробы, и я поднялась на трибуну. От высоты голова чуть закружилась, когда я подошла к краю и заглянула вниз. Так высоко…, а почему-то захотелось подняться еще выше — я боялась многого, но не высоты. Не знаю, сколько времени я провела там — наверное, снова слишком мало. Я стала было метаться по окрестностям, но быстро поняла, что от этого не становится лучше. Я всего лишь пыталась хоть как-то сбежать от собственных мыслей — но разве это вообще возможно? Я вернулась в замок, но лишь для того, чтобы теперь метаться по этажам. Никто так и не попался мне на пути — или, может, я была настолько поглощена собственными мыслями, что совсем никого не замечала. Только оказавшись на восьмом этаже, я поняла, куда меня тянуло. В комнате сотен забытых вещей не изменилось, кажется, ничего, но в то же время — изменилось так много. Совсем как во мне самой. Среди завалов здесь можно было потеряться — все это так напоминало лабиринт, а я оглядывалась по сторонам, при этом ничего не видя, пока не нашла искомое — диадема лежала на тумбочке возле старого шкафа. Я взяла вещицу в руки, на миг засомневавшись, что это та самая диадема. Старая, пролежавшая здесь, наверное, несколько десятков лет, но так и не покрывшаяся даже тонким слоем пыли. Синие камни сверкали все так же, но что-то все равно изменилось. У меня больше не возникало ни малейшего желания забрать диадему себе, как было когда-то. Это была всего лишь старая драгоценность — что же я надеялась здесь отыскать? Какую-то невероятную особенность, что-то, что объяснило бы, зачем демонице понадобилась эта диадема. Что-то, что убедило бы меня, что я поступала правильно, что все случившееся было не зря. Диадема будто отозвалась на мои мысли, и пальцы будто обожгло. Я поспешила положить вещь обратно. На миг мне показалось, что в глубине синих камней мелькнул какой-то красный отблеск, похожий на чей-то глаз, но видение тут же пропало, не ответив ни на один из моих вопросов. Так стоило ли это того? Стоила ли эта диадема всех жертв? Стоило ли так оберегать ее от Джезабель? Я лишь надеялась, что все это было правильно.***
За последние дни я, похоже, становилась социофобом, во всяком случае, застав в спальне друзей, я почувствовала едва ли не грусть. Впрочем, возможно, лишь из-за растущего беспокойства мне ни с кем не хотелось общаться. Джексон развалился в кресле, с аппетитом похрустывая чипсами, Келли разложила на кровати таро и листала какую-то книжку в темной потрепанной обложке. Эйприл зачитывала что-то вслух с длинного листа пергамента. Я плюхнулась на свою кровать, даже не пытаясь прислушаться к разговору. — Ты как? — участливо осведомился гриффиндорец, и я пожала плечами. — Красивый браслет, — вдруг заметила Эйприл, оторвавшись от чтения, и я рассеянно потянулась к украшению. — Да, это подарок Клариссы, — призналась я, — талисман, вроде как. Я подняла руку, демонстрируя пульсирующий камень на запястье в обрамлении сотни шестеренок и металлических щупальцев. Эйприл с интересом приглядывалась и даже подошла поближе — похоже, она еще ничего подобного не видела, во всяком случае, наяву. Хотя, наверное, в книгах должны быть записи о чем-то таком. Девочка села рядом со мной, отложив пергамент в сторону, и я мельком глянула в лист. — Список предметов? Зачем это? — Мы ведь будем сдавать СОВ в следующем году, — напомнила Эйприл, — вот я и раздумывала, какие предметы понадобятся на старших курсах. В зависимости от того, кем захочется потом работать, конечно. Вот Джексон хочет быть мракоборцем, значит ему нужны высокие баллы по защите, зельеварению, — она стала загибать пальцы, — трансфигурации, желательно… еще я читала, что травология и полеты тоже очень ценятся. — А я еще не решила, где хочу работать, — отозвалась со своей кровати Келли, тряхнув кудряшками, — родители говорят, что в любом случае мне найдется дело. Даже если с учебой все будет плохо, я смогу работать в папиной лавке, хотя это, наверное, не очень интересно. Но тогда я бы, пожалуй, тоже не оказалась стать мракоборцем. Боролась бы со злом и умела всегда за себя постоять, — она чуть улыбнулась и склонилась над книжкой. — А как насчет предсказаний? Из тебя бы вышла неплохая прорицательница, — заметила я, и Келли подернула плечами. — Кому сейчас нужны предсказания? Тем более… когда я гадаю на таро, ничего хорошего не вижу, а мне бы не хотелось всегда нести дурные вести людям. Ну и… все-таки бороться со злом — это куда полезнее, верно? — Ага, и опаснее, — заметил Джексон. — Ну… если ты станешь мракоборцем, и мы будем работать в команде, то чего мне бояться? — улыбнулась девочка в ответ, и Джексон почему-то как будто смутился. — А что насчет тебя, Лора, кем бы ты хотела работать после школы? — спросил он, будто переводя тему, и я опешила. Вот уж о чем я еще ни разу не задумывалась. Казалось, моя судьба уже предрешена и неразрывно связана с демонами и злом. Но это, конечно, не вариант, и когда все закончится, настанет мирное время, и мне нужно будет чем-то заняться… Чем-то полезным, конечно, вот только как назло ничего не шло в голову. — Наверное, я бы хотела работать в Хогвартсе, — подумав, протянула я, — может, преподавать или ассистировать кому-нибудь из педагогов. Ага, Снейпу, например. Я бы могла помогать ему с зельями, приглядывать за ингредиентами, чтобы все всегда было в порядке, наверное, я бы даже взяла на себя часть работы по проверке домашних заданий… Хотя сначала понадобилось бы получше мне все объяснить, потому что я все-таки совсем не первая ученица, и зелья у меня получаются далеко не всегда, но ведь и не совсем плохо, значит, шансы есть… Но вряд ли профессор захотел бы взять помощницу, он ведь всегда все делает сам и ни на что не жалуется, но мысль о том, чтобы когда-нибудь помогать ему и просто быть рядом, мне очень нравилась. — А ты, Эйприл, уже все распланировала? — улыбнулась я подруге, отодвигая мысли о мрачном профессоре как можно дальше. Эйприл тут же посерьезнела и потянулась к своему пергаменты. — Я очень хочу работать в Министерстве, в Отделе Тайн. Только это, похоже, довольно сложно исполнить. Папа узнавал, что нужно для того, чтобы там работать… Так что сначала мне придется проучиться в каком-нибудь высшем заведении, чтобы получить нужные знания. Теперь я выбираю между Салемской Академией и Французским Университетом Высшей Магии, потому что в Британии высших учебных заведений нет… И это будет трудно, потому что и там и там требуются высшие баллы почти по всем дисциплинам, а на старших курсах мне придется выбирать между нумерологией и древними рунами, потому что они всегда идут в одно и то же время, я смотрела расписание старшекурсников… Так что, наверное, чем-то придется заниматься самой, но надеюсь, что все получится. Девочка вздохнула, но тут же выпрямилась, и на лице ее снова появилось выражение уверенности и решительности, за которые все мы ее так любили. — Но ты так потрясающе шьешь, — вдруг протянула Келли, — может, тебе лучше стать дизайнером? Ты сшила такие платья… я даже у Малкин не видела ничего подобного, и вообще ни в одном магазине такого не найдешь. — Знаю, и мне… мне нравится шить, правда, но больше всего мне хочется увидеть все эти необыкновенные вещи, которые могут быть в Отделе Тайн. Там… там должно быть столько всего! — И тогда ты станешь одной из этих невыразимцев, — поморщилась Келли, — они какие-то жуткие и все бледные. И вечно молчат. — Потому что им нельзя рассказывать о том, что они изучают. Но вы только представьте, что там может быть! — Выходит, после школы все мы расстанемся, — с грустью в голосе вдруг заметил Джексон, и я обернулась к нему. — Но мы все равно останемся друзьями, — отозвалась Эйприл с твердой уверенностью, — и мы будем видеться, просто пойдем каждый своим путем. — Вот только нужны ли нам эти свои пути? Разве мы не сильнее, когда остаемся вместе? — Джексон нахмурился, и во взгляде его я вдруг увидела отголосок боли. Мне и самой от этого стало больно и грустно, и я потянулась к другу, чтобы поймать его руку. — Сейчас мы все еще вместе, — заметила я, — и у нас еще есть достаточно времени, чтобы решить все, что нужно. Как легко, оказывается, врать, ни капли не веря в сказанное. Вряд ли времени когда-либо будет достаточно, ведь мы всегда будем хотеть большего. Наверное, для Джексона минуты наоборот бежали слишком быстро, тогда как для меня сейчас тянулись бесконечно… как странно время воспринимается разными людьми.
