Переступить черту

      …Он замер, оглядываясь по сторонам — прямой, как струна. Как давно он здесь находится? Как вообще он здесь оказался? Само время казалось здесь несущественным, а он вновь и вновь возвращался сюда, оказывался в освещенной сотнями факелов зале со стенами из цельного камня. И дверь вновь пропала за спиной, оставив его одного среди пляшущих по стенам теней. Ласковая рука коснулась плеча, но стоило обернуться, он поймал лишь воздух.       — Северус! — окликнул его женский голос, но в этот раз он не рванулся на звук. Он уже помнил, что это лишь игра разума — или игра с его разумом. Голос звал и звал, пока не обращался в чудовищный крик, и тогда все начиналось заново, нужно только досчитать до десяти… Но в этот раз ничего не пропало, зато он вдруг ощутил дуновение ветерка, почувствовал запах трав… По стенам поползли зеленые щупальца плюща, а ноги вдруг утонули в высокой траве. Он оглядывался, щурясь от света — небо над головой было таким ясно-голубым, что щемило в груди. Он услышал голоса — совсем близко, но в то же время далеко, и они доносились словно сквозь стекло.       Зельевар потянулся к волшебной палочке, но она куда-то пропала, а руки… он поднес их к лицу, рассматривая — бледные кисти с длинными пальцами и обкусанными ногтями, с маленькими шрамиками на ладонях. Северус неожиданно обнаружил на себе старую рыжую куртку, больше на два размера. Дурацкий воротник старомодной рубашки под ней стиснул горло. Что происходит? Голова заболела, и он еле удержался на ногах, когда тело пронзило судорогой.       Голоса звучали скрипуче, будто с заезженной пластинки, и он побежал вперед, поскальзываясь на влажной от росы траве, спотыкаясь, цепляясь носками слишком больших и потрепанных ботинок за малейшие неровности почвы.       — Северус!       — Мама! — отозвался мальчишка, прибавляя ходу. Паучий тупик обступал со всех сторон серыми домиками и призраками в окнах. Как бродяга, он спотыкался на мостовой, голова раскалывалась от боли и странного тягучего ощущения… Он и не заметил, как преодолел последние ступеньки, толкнул дверь вперед и провалился в темноту пустого коридора…       Колени отдались болью падения, Северус быстро вскочил на ноги, палочка сама легла в руку, и он призвал заклинание света. Зеркальные стены отразили бледного и уставшего зельевара, вновь ставшего самим собой. Лабиринт тянулся со всех сторон, откуда-то издали послышался скрежет, и Снейп сжал волшебную палочку, готовясь к очередной схватке…

***

      …Химера уютно свернулась в кольцах собственного хвоста, даже змеи на ее голове притихли. Демоница выпрямилась, тяжело дыша, и отступила на шаг от длинного темного пьедестала, на котором возлежал бледный мужчина — словно черно-белая иллюстрация, в лице ни кровинки. Джезабель ласково коснулась белой щеки, взгляд скользнул к сжатым в кулаки пальцам зельевара — костяшки побелели от напряжения, но лицо не отражало ничего.       — Славная игра, не правда ли, Джасра? — прошептала демоница, взглянув на химеру. Та подняла голову и утвердительно прошипела. Джезабель подошла к питомице и ласково погладила по щеке. Кожа у химера скользкая, сочащаяся ядом, но хозяйке это никакого вреда не причиняло.       — Спи, милая, спи, — и химера тут же расслабилась, сомкнув веки, устроилась поуютнее. Чешуя поблескивала, отбрасывая блики, будто некий драгоценный камень. Цветные пятнышки прыгнули на стены, легко коснулись бледной кожи зельевара. Демоница щелкнула пальцами, заставляя свечи разом погаснуть, погружая комнату в темноту. Каблучки со стуком касались каменного пола — игра продолжалась, часы тикали, мир продолжал вертеться.

***

      Май близился к концу, и Хогвартс гудел ожиданием каникул. Лето маячило на горизонте — так близко, что начинало противно сосать под ложечкой. Окрестности пестрели зеленью и цветами, даже Запретный Лес казался поражающе дружелюбным, и Кеттлберн взял в привычку водить нас на ближайшие опушки, чтобы познакомить с лесными обитателями. А возле школы на берегу озера можно было почти всегда увидеть группы ребят, радующихся скорому отдыху.       Сквозь плотные шторы в кабинет не проникал солнечный свет, но и свечей было достаточно, чтобы осветить пространство. Я резко шагнула вперед, нанося удар чуть наискось. Кларисса легко отразила его и атаковала в ответ, заставив меня отойти назад. Я вся вспотела, пряди волос липли к лицу, и даже легкая блузка не спасала положение. Клер выглядела идеально — как всегда. Похоже, она совсем не уставала, либо ей просто требовалось гораздо — гораздо! — больше нагрузки, чтобы устать. Я старалась копировать ее манеру движения — уж больно красиво она выглядела, даже делая простые шаги. У нее все получалось изящно и грациозно — так что я начинала чувствовать себя неповоротливым мешком картошки.       Рука уже не уставала держать оружие, и недавно мы перешли на настоящие шпаги. Оружие мне неожиданно понравилось — и нравилось все больше.       — Хорошо, — улыбнулась Кларисса, давая понять, что урок окончен. Я не без сожаления сдала шпагу и довольно потянулась. Тело привыкло к нагрузке, и самой себе я теперь нравилась куда больше. Рухнув в кресло, я с удовольствием вытянула ноги вперед. От жары голова немного кружилась.       — Как подготовка к экзаменам?       — Нормально, — улыбнулась я, — все вроде бы понятно, а в крайнем случае я спрашиваю у Эйприл.       — Это хорошо, — одобряюще кивнула вампирша садясь напротив. Она даже не запыхалась, хотя одета была явно плотнее, чем я, — вы всегда поддерживаете друг друга, так и должно быть.       — Иногда мы все равно ссоримся, — усмехнулась я и откинулась на спинку кресла, прикрыв глаза. Почему-то в этом кабинете я себя чувствовала спокойно и легко, как дома — впрочем, я ведь по сути даже не знаю, что такое настоящий дом, Хогвартс мне им стал, и даже об уютном коттедже Уилсонов я с трудом могла подумать, как о доме.       — А как продвигаются поиски? — я иногда все еще спрашивала об этом, хотя ответ всегда был один и тот же.       — Безрезультатно, — вздохнула Клер. Демоница как сквозь землю провалилась, а вместе с ней и Северус, что не переставало меня мучить. Эти месяцы без мрачного и сурового мастера зелий были похожи на своеобразную медленную пытку — все вроде бы было хорошо, даже лучше, чем раньше, но одно его отсутствие лишало мою жизнь радости, и улыбки то и дело застревали в горле. Я тосковала по нему так, как еще никогда ни по кому не тосковала — а ведь я и сама не догадывалась раньше, что его присутствие мне так необходимо, но лишившись всего… лишившись бесконечных переписок, лишившись возможности видеть его в школе… нет, все это было действительно невыносимо. Я ждала лета с ужасом, если честно — в Хогвартсе рядом с Клер и в череде постоянных занятий я могла хоть иногда забыть о страхе и тревоге, когда же я думала о том, что все лето буду так же невыносимо ждать - только уже ничто не будет так занимать мое время…       Единственное, что меня успокаивало — я знала, что Северус жив, я была в этом просто уверена, ощущая каким-то сверхъестественным образом. Я могла мысленно шепнуть его имя, и казалось, где-то вдали что-то невесомо откликалось, и я знала, что он жив. Странно, каким образом я чувствовала эту связь — странно, а мог ли и профессор ощущать что-то такое? Тосковал ли он по мне… по моим письмам? Вспоминал ли наши разговоры по ночам? Я вспоминала… вспоминала, каким поразительно близким он казался мне тогда, как легко было представить, что он совсем рядом и мы говорим по-настоящему… Воображение было моим лучшим другом и злейшим врагом.       — Ты, наверное, ждешь каникул с радостью, mon enfant? — отвлекла меня от размышлений Кларисса, и я приподняла голову, глядя на нее.       — Если честно, я не люблю уезжать из Хогвартса, — призналась я, а она чуть кивнула, будто изначально догадываясь, что я так отвечу, — и еще мне жаль, что тренировки закончатся.       — Это вовсе необязательно, Лора… знаешь, ты могла бы поехать со мной, погостить у меня пару месяцев, и я смогу заниматься с тобой дальше, — вдруг предложила она, тепло улыбнувшись, и я выпрямилась.       — Правда? Можно? — выпалила я. Провести Лето с Клер — вот было бы здорово! Я бы смогла отвлечься от мыслей о Снейпе, не чувствовалось бы так невыносимо давление времени, движущегося слишком медленно. И с Клариссой я бы столько всего узнала! Правда, я ведь теперь должна была спросить разрешения у приемных родителей, но они бы наверняка позволили, вот только друзья бы, наверное, немного расстроились. Джексон так звал нас к себе, но ведь Келли с Эйприл в любом случае могут к нему приехать…, а я смогу навестить его потом. Ну и… если уж на то пошло, я могу погостить у него в конце лета. Вот это было бы неплохо!       — Я бы не отказалась от компании, — усмехнулась Клер, — а тебе ведь нравится идея путешествий, верно? И ты любишь книги… В поместье в Германии у меня большая библиотека, уверена, что там было что-то о древней магии. В любом случае, я все равно собираюсь навестить старого друга — он занят как раз похожими исследованиями.       — Он тоже вампир?       — Да, он… — она вдруг запнулась, что с ней случалось крайне редко, и в такие минуты мне сразу становилось и жутко неловко, и жутко любопытно, в чем же дело.       — А как его зовут? — спросила я, чтобы прервать паузу, и вампирша моргнула, будто очнувшись от какого-то сна.       — Валентин. Его зовут Валентин Легран, — она вздохнула и отвернулась, — я буду рада, если ты поедешь со мной, mon enfant.       Я улыбнулась в ответ. Она ведь уже прекрасно поняла, что я поеду, что не удержусь. На самом деле, мне казалось, что Клер уже знает меня лучше, чем я сама, и лишь одно в таком случае меня пугало — как долго я смогу хранить свои секреты? Страшно подумать, что их у меня скопилось не так уж мало, да вот только все связаны с профессором зелий — какая-то в этом чувствуется жуткая ирония судьбы. Сколько секретов было у Данте? Может, самая большая ошибка была в том, что я никогда не была Беатриче, я просто не могла быть ничьей путеводной звездой. Как — если мне самой не помешала бы помощь? Кто-то, кто вывел бы меня из темноты… и, что еще хуже, из собственных мыслей, обернувшихся лабиринтом тревоги и паники.       Когда Клер обнимает меня напоследок, я чувствую, что кожа у нее теплая, что бывает редко. Когда я пытаюсь представить, каково это — жить без солнечного тепла и света, — становится не по себе. Существование в тени… впрочем, разве не похоже это на то, что обычно делал… что обычно делает Северус? У него кожа тоже бледная и холодная, и он так редко покидает подземелья, что, может, есть какая-то логика в сказках, сравнивающих его с вампирами?       Если на обратном пути, не доходя до лестницы, свернуть в коридор направо, то окажешься перед огромной картиной, на которой изображена вечно спящая девушка. Может, сказка про Спящую Красавицу вовсе и не сказка? Девушка на картине дышит, и веки у нее подергиваются, если приглядеться. Под тонкой кожей рук, скрещенных на груди, виднеется рисунок вен — краска кажется такой свежей, будто нанесена лишь вчера. Когда я впервые увидела эту картину, то почему-то испугалась, замерла, не сводя взгляда с прекрасного лица, какими не обладают реальные люди. Рыцарь на соседней картине сидел на камешке с обнаженным мечом на коленях, с грустью поглядывая на спящую принцессу. Потом глянул на меня, смерил таким взглядом, что почему-то заставил вспомнить о Зейне Вульфе. О его едких словах, которые четко отпечатались в сознании. Я слишком много вспоминаю?       Если закрыть глаза и прикоснуться к холсту, провести кончиками пальцев по слою давно высохшей краски, можно представить, что касаешься кожи. Можно представить на миг, что меняешься ролями с этой спящей незнакомкой.       Это она стоит в коридоре, касаясь холста. Это она ведет пальцами по сплетению плавных линий. Это она зажмурилась, сосредоточив весь свой мир в этом прикосновении.       Я сплю. Я сплю вечным сном, от которого меня спасет лишь поцелуй прекрасного принца, вот только принц не приходит, и я должна раз за разом пересматривать один и тот же сон. Может, принц уже давно умер, и я обречена спать вечно. Пока не закончится мир, пока не рухнут небеса, если они вообще когда-нибудь рухнут.

***

      …Это превратилось в спектакль. Он — актер, идеально отыгрывающий свою роль. Каждый поворот выучен наизусть, потому что все это длится уже целую вечность. Турнир, в котором победитель всегда начинает все сначала. В темноте послышался щелк и последовало равномерное скрежетание — нечто приближалось откуда-то справа. Северус шагнул назад, будто танцор, выбросив руку с волшебной палочкой вперед. Вспышка на миг осветила узкий коридор, отразилась в зеркалах вокруг, превратившись в маленький взрыв. Чудище надвигалось, царапая бесчисленными иглами зеркальную поверхность стен. Сотни подобных чудовищ надвигалось со всех сторон, глядя сквозь зеркало мутными глазами-щелками. Что будет, если в этот раз ошибиться? Если шагнуть навстречу смерти, если позволить ей накрыть тебя волной?       — Ты не сможешь бороться вечно.       Ее ладонь касается его раньше, чем настигает чудовище. Северус отстраняется резко, оглядываясь, не находя никого и ничего. Музыка льется из ниоткуда в никуда, лишь легко касается — как случайный прохожий на тесной улочке. В какой-то момент женская теплая ладонь оказывается в его руке, и незнакомка вовлекает мужчину в танец. Она улыбается из-под венецианской маски, закрывающей все лицо, длинные рыжие волосы — словно ореол вокруг фитиля свечи. Девушка в его руках — лишь призрак, и она, запрокинув голову, смеется. Ее рука усыхает, кожа морщится, и вот Северус чувствует в своих пальцах лишь кости скелета.       Голову разрывает от боли, скелет перед глазами рассыпается в пыль, заставляя ловить пряди ржаво-рыжих волос. Реальность разбивается вдребезги — или это не реальность? Нет, нет, все это не реально — не может быть. Нужно закрыть глаза, нужно стиснуть зубы. Нужно бороться с этим наваждением, которое становится все сильнее — кажется, что он физически ощущает, как в его голове копошатся, как лезут прямо в мозг, переворачивают там все, перемешивают, превращая в кашу. Голова кружится, легкие сжимаются спазмами.       — Что ты такое? — но голосом своим он все еще владеет. Вспоминает лицо молодой преподавательницы, оказавшейся демоном. Пытается вспомнить — потому что это лицо расплывается, сквозь кожу проступают резкие черты. Будто в испорченном омуте памяти видение дергается рябью, демоница в его сознании весело смеется, запрокинув голову, уложив руки ему на плечи — или это наяву? Так и есть, она совсем близко, во плоти и при параде. Она тянет его за собой, заставляя кружиться, пока желудок не начинает делать сальто, пока горло не сжимается спазмами.       Она играет с ним, пробираясь в мозг, вороша воспоминания, вороша мысли, которые прежде были надежно защищены — от Дамблдора ли, от Темного Лорда. От кого угодно, только не от нее. Демоница весело хохочет, наматывая чужие мысли на веретено, плетя из них веревку, оплетая этой веревкой за руки и за ноги — так, что уже не выберешься. И с каждым разом она забирается все глубже, с каждым разом он погрязает в этом кошмаре все сильнее.       А потом начинается новый круг среди зеркал.

***

      …За столом преподавателей сегодня все грустные — Макгонагалл сидит прямая, как струна, с жесткими складками у рта, Трелони шмыгает носом, то и дело поглядывая на нее, профессор Дамблдор то и дело поворачивается к деканше Гриффиндора, говоря что-то, чего я не могу слышать, протягивая наполненный кубок. Кларисса, чуть нахмурившись, обводит зал взглядом. Сегодня у нее глаза темные, совсем мрачные.       — Муж Минервы умер этой ночью, — позже объясняет мне Клер, когда я стою напротив нее. Свет, падающий из огромного арочного окна, полосой пересекает коридор, заставляя вампиршу отступить чуть в тень. Сегодня ее длинные темные волосы собраны в пучок на затылке, от чего черты лица кажутся более резкими.       — Я не знала, что у нее есть муж, — признаюсь я, невольно чувствуя, как что-то колет в области сердца. Будто отголосок того, что, как я могу представить, может чувствовать преподавательница трансфигурации. Боль, опустошение, тоска. То, что, в общем-то, хоть и в малом размере чувствую я сама.       — Ядовитая тентакула — хотя мне в последнее время все кажется подозрительным, — вампирша горько усмехается, скрестив руки на груди.       Мне приходит в голову, что в последнее время я разговариваю с ней больше, чем со всеми остальными вместе взятыми. Опустив голову, я от нечего делать переминаюсь с ноги на ногу. Странно, как мне казалось, что победа над Джезабель станет чем-то… грандиозным? Что это будет означать спокойствие и счастье — ага, сейчас, размечталась. Да и о какой победе вообще можно говорить? Камень на браслете пульсирует в такт моему сердцебиению — ускорившемуся.       Не знаю, что хуже — видеть сны, в которых Северус сражается с демоницей, мучиться от ожидания и неизвестности… или успокаивать себя тем старым сном, гласящим, что до смерти профессора остается около двенадцати лет. Именно успокаивать — потому что это означает, что сейчас все не так уж страшно, что он так или иначе переживет эти события. Спасется. Освободится. Вернется.       В каком-то небесном аэропорту смерть стоит с табличкой, на которой написано его имя, а самолет задерживается на двенадцать лет. Возможно, я прилечу тем же рейсом?       — Фелиция считает, что это опрометчиво с моей стороны — проводить лето с человеком, которого я знаю всего полгода, — вспомнила я и чуть улыбнулась.       — Это очень… по-родительски, — кивает вампирша в ответ, и я пожимаю плечами.       — Они удочерили меня, увидев всего пару раз.       В моем голосе слышатся резковатые нотки, и за это я тут же ощущаю свою вину. На самом деле, мне ведь повезло — больше, чем многим, только я все равно не могу быть счастлива. Они все равно не могут быть моими родителями, а их дом не может быть моим, сколько бы я ни убеждала себя в обратном, просто некоторые вещи невозможно изменить. Невозможно исправить что-то только потому, что чувствуешь за это вину.       — Напиши, что я хочу с ними познакомиться. Пусть убедятся, что мне можно доверять, mon enfant.       — А тебе можно? — не удерживаюсь я, и Клер в ответ обнажает острые зубы.

***

      — Все-таки жаль, что ты не приедешь, Лора, — Джексон не поворачивается, просто смотрит вперед, и я следую его примеру. С моста всегда открывается прекрасный вид — повезло, что я не боюсь высоты. Небо у самого горизонта ярко-оранжевое, почти красное, и закатное солнце красит облака в пурпурный цвет — так красиво, что хочется рисовать, вот только сколько бы я ни бралась за краски, ничего не выходит.       — У Клер большая библиотека. Она обещала помочь мне с магией, это действительно важно, пони…       — Да понимаю я, понимаю… просто… ощущение, что все меняется.       Он сутулится, опираясь локтями о хлипкую с виду деревянную раму. Сжимает и разжимает кулаки, будто от нечего делать. Мне хочется положить руку ему на плечо, хочется… сказать что-нибудь такое, чтобы он улыбнулся, чтобы не переживал больше ни о чем. Жаль, что прошло время, когда я была на это способна.       — Что меняется? — я пытаюсь улыбнуться, но получается плохо.       — Все, Лора. Мы меняемся. Раньше почему-то казалось, что мы так и останемся…       — Детьми?       — Я всегда думал… каково это было — расти во время войны. В постоянном страхе… с мыслью, что где-то там таится Сама-Знаешь-Кто. Я думал… на что это похоже? Кто не мечтает стать героем, когда вырастет, верно? Я мечтал о битвах и опасностях… не ожидал, что все исполнится вот так, — он горько усмехнулся, мельком обернувшись ко мне, — похоже на неудачную шутку. Вампиры, демоны, смерть — а в центре всего этого мы.       — В центре всего этого я, — поправила я друга, — извини, что втягиваю.       — Нет, Лора, дело… дело не в этом, прекрати. Просто начинает казаться, знаешь, будто нормальная жизнь — это не для нас. Пока все волнуются о контрольных, мы сражаемся и переживаем о том, как бы выжить. Нет, я не жалуюсь, по сути… в этом даже есть что-то…, но иногда я жалею о том, что нам не хватает времени на то, чтобы просто жить. Без страхов и волнений. Хочется, чтобы ты больше улыбалась… Чтобы Келли снова ничего не боялась, как раньше. Чувствую себя таким бесполезным…       — Эй, прекрати ты это, — потянувшись к другу, я неловко прижалась щекой к его плечу и тут же зажмурилась, наслаждаясь ощущением тепла и покоя, какие захватывают только рядом с хорошим другом, с кем-то, кому ты полностью доверяешь, — ты нужен нам Джексон, очень нужен, и ты это знаешь.       — Но ты все равно не простишь мне смерть Воронова, верно? Это так и останется на моей совести. Как будто я мог бы поступить иначе.       Я покачала головой и попыталась отстраниться, но парень обернулся и, обхватив меня за плечи, прижал к себе, обнял покрепче, не позволяя убежать, как бы мне ни хотелось. И тогда я ощутила, насколько он прав — мы изменились. Больше нет того, что было в детстве, больше нет спокойствия и тихого мирного счастья. Мы повзрослели раньше, чем следовало бы — и увидели, что за каждым углом таятся тени, что зеркала лгут, как и улыбки. Мы обнаружили, что у всего есть обратная сторона, что жизнь темно граничит со страхом, а борьба — со смертью. Мы обнаружили то, что нельзя узнавать так рано, и теперь уже не могли быть прежними.       Я всегда чувствовала себя старше, чем я есть. Иногда это мучило меня или пугало — но никогда еще я не чувствовала себя такой усталой, будто прожила уже слишком долго, будто повидала слишком многое. Мне бы хватило этого на всю жизнь, только ведь судьбе этого не скажешь. Судьбе или какому-то там злому року — что бы ни было.       — Дмитрий был неплохим парнем, я знаю, так что… мне жаль, что он погиб, Лора, честное слово. Но если бы мне пришлось выбирать между его смертью или твоей, я бы ничего не исправил. Можешь считать меня эгоистом или…       — Слушай, заткнись, пожалуйста. Не надо сейчас… вообще не надо, я больше не могу.       Я уперлась ладонями ему в грудь, заставляя меня отпустить. Последние лучи заходящего солнца, проникая сквозь резные арочные окошки, украсили лицо парня причудливыми тенями. Я отвернулась, чтобы собраться с силами.       — Ты прав, Джексон, мы все изменились, но это уже нельзя исправить, так что просто… давай просто не будем говорить об этом.       — Хорошо, — на удивление быстро согласился парень, — но скажи мне… Ты его любила? Ты по-настоящему любила его? Скажи мне правду, скажи, может, ты думаешь, что я навсегда разрушил твою жизнь, тем что рассказал ему все. Может, ты никогда не сможешь перестать меня ненавидеть за это, и тогда…       — Что тогда, Джексон? — обернулась я, пытаясь понять, к чему он ведет. Впрочем, на лице друга я обнаружила лишь смятение и растерянность, будто он и сам не знал, что делает. Может, так оно и было — может, никто из нас уже не знал, что делает. Мы вышли из пункта А и заблудились на полдороге, пришли не на свою станцию, а теперь ждем поезд, который никогда не придет. Может, все действительно разрушено, уничтожено — и восстановлению не подлежит. А может хоть что-то еще можно исправить — как узнать наверняка?       — Я не ненавижу тебя, я просто… я не знаю, просто… я скучаю по нему, — выдохнула я, — да, я скучаю по Дмитрию, мне не хватает его, но самое мерзкое — это то, что я все равно знаю, что сама во всем виновата. Знаю, что в конце концов все началось с меня, каждое мое решение…       Вот я и сказала это, сказала правду — что это мои решения привели нас в тупик. Может, из всех возможных вариантов я всегда выбирала худшие? Может, дело не в том, что я могу с чем-то там бороться, а в том, что это я и навлекаю беды.       — Лора…       — Нет, ты не понимаешь! Ты начал этот разговор, так что дослушай. Я так не могу, понимаешь? Я не могу все время вспоминать о том, что его нет. Или о том, что нет моих родителей. Потому что если я вспоминаю, я знаю, что дело во мне. Люди рядом со мной страдают, Джексон, ты ведь знаешь это, разве нет? Ты тоже страдаешь, и Келли… думаешь, мне легко помнить, что она чуть не погибла из-за меня? А когда ты говоришь… не надо больше. Я просто хочу жить дальше — так, как получается. Даже если ни черта не получается! Я хочу попытаться, потому что больше все равно ничего сделать не могу.       Мне хотелось то ли кричать, то ли плакать, но я не делала ни того, ни другого — как будто у меня не хватало на это энергии. Наверное, я могла бы броситься бежать, оставив парня в одиночку маяться собственными мыслями, но вместо этого только прислонилась к раме, склонилась над перилами, заглядывая вниз — туда, где темнел лес. Солнце скрылось за горизонтом, и нас окутали сумерки. Подувший ветер ни капли не освежил головы — я только чуть поежилась и плотнее запахнула мантию. В конечном итоге, что мне еще остается? Кажется, все мои силы ушли на переживания о Северусе. Северус-Северус-Северус. Все изменилось, я изменилась, только ты один не меняешься. Как будто мир постоянно вертится, а ты являешься его центром. Единственной неподвижной частью.       Я не хочу, чтобы люди гибли из-за меня.       Я не хочу, чтобы люди гибли.       Я не хочу, чтобы погиб он. Ни сегодня, ни завтра, ни через двенадцать лет. Только что я могу сделать?       Ощутив прикосновение к своему плечу, я не обернулась. Только чуть вздрогнула и позволила Джексона обнять меня сзади, уткнуться лицом в мои волосы. Если мир рухнет, что у меня останется? Кто останется? Может быть, я слишком эгоистична, чтобы быть честной до конца. Может, я слишком труслива, чтобы сказать всю правду. Может, я просто слишком слаба, чтобы признать окончательно — я разрушаю то, к чему прикасаюсь, я притягиваю зло и тьму. И не могу их сдержать.

***

      …— Зачем ты сопротивляешься?       Он не оборачивается — и так знает, что найдет лишь пустоту. Пустота здесь везде — со всех сторон. Она проникает даже внутрь, просачивается с каждым вдохом в легкие, пульсирует внутри в такт сердцебиению. Нужно идти — даже зная, что в конце концов вернешься в начало. Вот он, подлинный смысл вечности, круг, не имеющий ни начала, ни конца.       — Сам себя мучаешь… всю свою жизнь — и ради чего?       Голова раскалывается так, словно по ней бьют молотком. Бум-бум-бум. Кто там? Это я, коварный демон, роющийся в твоей голове. В голове? Внутри? А он, выходит, снаружи? Может, он сам и стучится… Как говорят — если слишком много времени провести в одиночестве, то можно сойти с ума.       — Тебе это не грозит, Северус.       — Оставь меня.       Время здесь совсем другое. Оно не течет, оно замерло и затягивает вглубь самого себя. Будто болото. И идти тяжело. Когда со всех сторон окружает лишь пустота, становится трудно понять, где верх, а где низ. Что такое верх в пустоте? Но если ты идешь вперед — ты ведь идешь по чему-то… или среди чего-то? Или куда-то? Сойти с ума — все равно что сойти с дороги, но ведь на нее можно вернуться, можно отыскать верный путь…       — Сев, расскажи мне еще… расскажи мне о дементорах!       Если слишком долго идти, то можно прийти в самые неожиданные места. Куда-то, где трава ярко-зеленая, а солнце веснушками бликует на щеках. Куда-то, где можно отыскать давно потерянное. Если слишком долго идти, цель перестает иметь значение, и остается только сам факт путешествия, дороги, пути.       У девочки рыжие волосы — ярко-рыжие, а глаза зеленые и ясные. А у мальчишки — бледная-бледная кожа и нечесаные патлы волос вкупе с несуразно длинным носом.       — Расскажи мне, что же ты молчишь? — а еще у девочки красивая улыбка и смешинки в глазах, только он этого знать не должен, ему ведь не положено, или…       — Смотри, Сев, бабочка! Скорее… вытяни руку, вот так, да…       Он вытянул руку вперед, поднял ладонь кверху, словно пытаясь поймать солнечный луч, пробивающийся сквозь листву. Бабочка порхала так близко — яркая, цветная, красивая, пока не уселась прямо на ладонь, прямо в центр, сложив нежные крылышки.       — Видишь, Сев, как просто? — улыбнулась девочка и накрыла его ладонь своей, уничтожая хрупкое создание, разбивая тишину и покой. Сквозь пальцы потекло что-то горячее… Девочка рассмеялась и окровавленной ладошкой коснулась его щеки, провела самыми кончиками пальцев, оставляя красные следы, будто какую-то свою метку. Из спины ее медленно прорастали два бледных крылышка — полупрозрачных, будто фарфоровых. Протянув руку, он легко дотронулся до них… и крылья разбились, разлетелись вдребезги, а вместе с ними и девочка, и весь мир вокруг. Все разбилось, и голову пронзило невыносимой болью.       Слышался какой-то странный жуткий звук, похожий на вой, и он зажал уши, но вдруг понял, что сам кричит. Он летел куда-то спиной вперед, удалялся от горки стеклянной пыли, оставшейся от девочки. Девочка, которой никогда не было. Или все-таки была? Хищная разбитая бабочка.       Когда он вернулся в начало, на его пальцах все еще была кровь.

***

      В камине потрескивало пламя — так привычно, что это начинало пугать. Странно, что еще год назад гостиная Слизерина казалась мне холодной и слишком пустой, сейчас я вдруг как никогда осознавала всю ее прелесть — мы, слизеринцы, на самом деле просто любим одиночество. Мы любим покой.       Я подсела поближе к огню, вытянув руки вперед, глядя, как на ладонях танцуют блики, и, обернувшись, поймала взгляд Эйприл — девочка устроилась в кресле, листая какую-то огромную старинную на вид книгу. Что-то в облике подруги меня настораживало и даже тревожило — я почему-то вдруг ощутила себя виноватой, а потому поспешила отвернуться. Красный камень в браслете сейчас поблескивал почти жутко — в свете пламени он казался таким ярким, кроваво-красным, и от этого в голову лезли странные мысли.       — Ты точно не передумаешь? — вдруг спросила Эйприл, и я не сразу поняла, в чем дело.       — Поедешь в Германию с Клариссой?       Я пожала плечами — так и знала, что так будет.       — Она может помочь мне, это важно.       — Мы тоже можем помочь, Лора, мы пытаемся помочь, — тихим и нарочито спокойным голосом заметила подруга, и я про себя вздохнула. Честно говоря, в этом действительно было что-то неправильное — покидать друзей, устремиться куда-то, где я никогда не бывала раньше. Но разве это и не чудесно в то же время? Что еще сможет помочь мне сейчас, если не что-то новое? Необычное? А я ведь прекрасно понимала, что даже с друзьями не смогу забыться, не смогу перестать мучить себя тревожными мыслями и предчувствиями. Мне хотелось отдохнуть от всего — от учебы, от знакомых лиц, от ночных кошмаров. Мне хотелось занять все свое время чем-то новым, чем-то… другим. Тренироваться, изучать старинные книги, осматривать неизвестные доселе города. Может, мне просто хотелось ненадолго стать кем-то другим.       — Посмотри… я даже сумела найти информацию про твой браслет. Ты знала, что во всем мире сейчас осталось очень мало таких артефактов? Старые творения, в основном — созданы в эпоху Возрождения, но во время гонений очень многое было уничтожено…       — Эйприл, послушай, — попыталась было вставить я, но девочка не позволила себя перебить.       — Например, в настоящее время известно, что большая часть таких вещей хранится в семьях артефакторов, как часть наследия, совсем маленькая сохранившаяся доля представлена в музеях… Здесь даже перечислены фамилии древних семей, смотри: в Италии — Гвидиче, Инганнаморте, Нери; во Франции — Дювуаль; в Британии — только Малфои, еще Блеки, но их коллекция разграблена. Из обедневших и растерявших имущество родов — Мраксы, Розье…       Девочка замолчала, только услышав шум приближающихся шагов — кто-то спускался в гостиную со стороны девичьих спален.       — Что там у вас? «Священные двадцать восемь»¹? — немедленно последовал вопрос, и я, не удержавшись, обернулась. Кристина прислонилась боком к стене, прищурившись. Ах да, еще одним признаком того, как все меняется, стала Лоуренс. Как бы ни было жестоко так говорить, одиночество явно шло ей на пользу, и не стану врать, утверждая, что не чувствовала от этого хоть каплю какого-то мстительного удовольствия.       — Нет, — отрезала Эйприл, и в глазах ее читалось не самое ласковое пожелание. Кристина словно не заметила, что ей не рады, и спокойно продефилировала к дивану.       — А звучало похоже. Обедневшие и растерявшие имущество Мраксы, Розье, потом, конечно, пойдут Селвины, Слизнорты, еще Пруэтты, Уизли… Лестрейнджи, Малфои, Краучи и так далее — весь цвет британской магии, — девочка растянулась на диване, заложив руку под голову и уставившись в потолок. Иногда что-то мне в ней даже нравилось, и это сбивало с толку, как и то, что дни ссор и издевательств ушли в прошлое.       — А ты, небось, весь список наизусть учила? — с ядом в голосе поинтересовалась Эйприл, не глядя на однокурсницу. Мне стало ясно, что лучше бы вмешаться и увести Эйприл наверх — от греха подальше — из-за меня она и так нервничает или даже злится, незачем устраивать словесное побоище в гостиной.       — Эйприл, давай вернемся в комнату? — предложила я, поднимаясь на ноги, но подруга, подняв глаза, покачала головой. В глазах у нее стояло что-то такое, от чего мне стало не по себе. Не ожидала я таких взглядов от нее — да ни от кого не ожидала. Как будто я предательница — такой взгляд хуже пощечины, к щеке хотя бы можно прижать ладонь, можно хотя бы спрятать горящий след, а как спрячешь ожог в душе?       — А я прогуляюсь, — встряла Кристина, поднимаясь на ноги — у нее это так получилось, будто она совсем не чувствовала неловкости, не ощущала напряжения в воздухе. Мне же вдруг захотелось закричать, голова заболела от желания рвануться куда-нибудь… сделать что-нибудь… Странно?       — Я с тобой, — вместо этого ляпнула я и устремилась следом за Лоуренс, боясь оглянуться и снова увидеть лицо Эйприл. Господи, да что же творится, если я начну избегать друзей и брататься с бывшими врагами? С врагами ли?       Меня вдруг пробрала дрожь, и я невольно поежилась. Кристина не поворачивалась ко мне, хотя я пошла рядом — шаги отдавались эхом в подземелье, напоминая о том, как здесь пусто и одиноко. Холодно? Может, поэтому у Северуса всегда такие ледяные пальцы — от того, что он один здесь, что нет ничего, способного согреть… способного успокоить… Нет, стоп, нельзя снова об этом думать, нельзя, лучше прислушиваться к эху шагов, лучше оглядываться по сторонам, лучше смотреть на то, как Кристина идет, чуть наклонив голову, как тени на ее лице чередуются с бликами от факелов. Она скрещивает руки на груди, мельком косится на меня, но молчит, только чуть встряхивает головой, уголок ее губ подергивается, будто ей хочется улыбнуться. А мне улыбаться совсем не хочется — мне кажется, что в мою голову вонзились сотни ледяных игл, и под кожей все так и зудит, так и хочется… не знаю.       Клер покинула замок, чтобы познакомиться с моими опекунами. Я вообразила, какой она предстанет перед ними: наверное, наденет свободную белую блузку и классические брюки, спрячет лицо под широкополой шляпой, накинет на плечи строгую мантию, хотя на губах ее будет играть легкая улыбка, когда она представится Уилсонам. Она, конечно, пожмет руку Альберту, а Фелицию обнимет за плечи — и они просто не смогут не проникнуться к ней теплом, потому что таких людей, как Клер, очень трудно не полюбить с первого взгляда, даже если они не совсем люди. Просто в ней есть некая внутренняя сила, некая мощь, которая заставляет окружающих принимать в расчет ее мнение, доверять ей, прислушиваться. Она говорит с такой уверенностью, с такой искренностью, что невозможно усомниться.       — Слушай, я… эта тишина немного напрягает, — вдруг замечает Лоуренс, мельком взглянув на меня. Я же так ушла в собственные мысли, что от звука ее голоса чуть вздрогнула и не сразу поняла, что она сказала.       — Тишина… да… извини, просто я не уверена, что знаю, что сказать, — призналась я. Не говорить же в самом деле, что я пошла за ней только потому, что больше не хотела видеть упрек во взгляде подруги. Хотя говори или нет — все и так ясно.       — Мы не подруги, ты ведь это…       — Да, я это помню, — дружить с Лоуренс? Ну уж нет, спасибо, и без этого добра обойдусь, — кстати, куда мы идем?       — Я хотела проведать фестралов, они обычно пасутся на опушке леса, — призналась девочка, ненадолго остановившись у высокого арочного окна, выходящего на квиддичное поле. Трибуны сейчас были опущены, но в небе то и дело мелькали неясные силуэты игроков тренирующейся команды. Интересно, не там ли Джексон? Хотя нет… до меня вдруг дошло, что я уже очень давно не слышала о том, чтобы друг тренировался. С тех пор, как он ушел из команды, отношения с однокурсниками у него испортились окончательно.       — А кто такие фестралы? — решила я уточнить, не уверенная, что правильно помню. Кажется, в учебнике было что-то… но я, если быть честной, совсем редко в последнее время листала учебники.       — Это… вообще-то, они вроде лошадей, в учебнике было про них… ладно, неважно. Их не все видят, это… у них специфическая особенность такая, — пожала плечами девочка, отвернувшись, глядя в окно. Сейчас она совсем не напоминала прежнюю себя, и я вдруг поняла, что совсем не злюсь… Хотя нет, глупо было бы совсем не злиться, скорее, я просто вдруг осознала, что она тоже изменилась — настолько, что, наверное, уже просто не существует той Кристины, на которую я могла бы злиться, которую могла бы ненавидеть. Я ведь уже говорила, что не умею ненавидеть? Рано или поздно приходит осознание, что многие вещи — просто несущественны, многие поступки уже не кажутся непростительными… если уж на то пошло, то осознание настоящего зла — куда страшнее.       — Я с тобой, — кивнула я.

***

      Поверхность озера будто сверкала, отражая солнечные лучи, и Джексону приходилось невольно щуриться. Он чуть наклонился вперед, поднимая колдокамеру, чтобы поймать удачный ракурс. Келли весело улыбнулась, принимая новую позу — чуть изогнулась назад, уперев одну руку вбок, а вторую козырьком приложив ко лбу. Ветер перебирал волосы девочки, русые пряди в свете солнца отливали рыжиной.       Вокруг слышались редкие голоса тех учеников, кто решил выбраться из замка поближе к солнышку и зелени. Какой-то рейвенкловец с умным видом поправлял очки, наклонившись над водой и вглядываясь вглубь — наверное хотел углядеть подводных жителей. Веретенница прожужжала над самым ухом, и Джексон инстинктивно отпрыгнул в сторону.       — Испугался? — захихикала Келли тут же. Так хихикать умеют только девчонки — приложив ладошку ко рту, глядя со смешинками в глазах. А глаза у Келли такие интересные, с зелеными пятнышками на голубом.       — А когда ты их проявишь? — девочка уселась на расстеленный на траве плед, поджав ноги, и потянулась к сумке. Джексон плюхнулся рядом и убрал колдокамеру в специальный чехол.       — Вернусь домой и проявлю, — отозвался он, и Келли снова улыбнулась. Когда она улыбалась вот так, сложно было не улыбнуться в ответ.       — Будешь бутерброды? — спросила она, доставая из сумки пакет с едой, Джексон сглотнул слюну и кивнул. Он не успел пообедать, а возвращаться в замок не хотелось. По крайней мере здесь было тепло и хорошо, и Келли с готовностью вручила ему бутерброд — хлеб, масло и кусочек ветчины.       Пока челюсти активно работали, Джексон смотрел на подругу — все-таки она как будто оживала на солнце. Наверное, будь она цветком, была бы подсолнухом — тянула бы головку к солнцу, такая солнечная и милая. Девочка поймала его взгляд и тут же отвернулась, тряхнув кудряшками. В мантии было бы жарко, и Келли осталась в легкой белой блузке и простой клетчатой юбке. С тонкой шеи свисали нити каких-то амулетов — красивые камешки и шерстяные косички с вкраплениями блестяшек. Когда Джексон смотрел мамины колдографии, на них у нее тоже было много таких амулетов, да еще в длинные черные волосы были вплетены перышки и ленты. Наверное, Келли бы пошло, пусть даже у нее волосы не черные, а кожа — не смуглая, а светлая, золотистая, с россыпью веснушек.       — Если ты будешь на меня так смотреть, я подавлюсь, — пробурчала девочка с набитым ртом, не оборачиваясь. Джексон не сдержал смешок и тут же отвернулся, дожевывая остатки бутерброда.       Небо сегодня было безоблачным, голубым-голубым, даже удивительно. А он уже успел привыкнуть к пасмурной погоде, привык к косым линиям дождей, к холоду и сырости. Сейчас же все казалось таким… совсем другим. Этот год был безумно долгим, и до сих пор не верилось, что он заканчивается, что грядет лето… лето, которое придется провести без Лоры, потому что ее, конечно, отпустят с Клариссой, и они останутся втроем. Джексон уже и не представлял себе лета без подруги… но, наверное, все это правильно. Кларисса сможет ей помочь, и, может быть, Лоре станет легче — он ведь видел, что она до сих пор не оправилась после того, что случилось. Впрочем, было бы глупо думать, что такие вещи могут пройти бесследно. Он ведь, честное слово, не предполагал, что так может все закончиться — но вот, и Дмитрий оказался… он оказался лучше, чем Джексону хотелось думать о нем. Но если Лора все-таки не любила рейвенкловца по-настоящему… возможно, однажды она сможет заметить, что есть он — лучший друг, всегда готовый поддержать, заботящийся о ней так, как только возможно. Может, осталось подождать совсем немного.       — Смотри, это же белочка! — вдруг воскликнула Келли, вскакивая на ноги, задрав голову вверх. Джексон тоже поднял глаза — с ветки возвышающегося над ними дерева на ребят смотрело маленькое буровато-рыжее создание с блестящими черными глазками.       — Какая миленькая! — Келли не переставала улыбаться, глядя вверх, Джексон, взглянув на подругу, тоже улыбнулся:       — Очень миленькая, — подтвердил он, говоря совсем не про белку.