45 глава. Ныне явлено блаженство ваше
9 марта 2017 г., 16:51
Примечания:
Рекомендуется включить любой сборник Koethe, очень атмосферно.
Apparuit iam beatitudo vestra.
Когда мир вокруг взорвался болью, я словно исчезла, растворилась в этом пламени, а потом вдруг боль пропала, как будто ее и не было. Я лежала на спине на траве, пахло цветами и немного той сыростью, какая бывает в воздухе после дождя или рядом с озером. Контраст был таким ощутимым, что это даже немного меня пугало, и я не торопилась открывать глаза, боясь, что все это исчезнет. Но время текло, и я решилась. Небо было голубым, ясным и безоблачным. Легкий ветерок шуршал в листве деревьев, и я огляделась, примечая, что обстановка кажется знакомой — я уже была здесь, я помнила эти деревья, помнила серые каменные ступени, ведущие куда-то вниз в чащобу, а сбоку сквозь просвет между деревьями виднелся знакомый мост, на котором я однажды стояла вместе с Клариссой, глядя на бегущую с каскада камней воду. Я поднялась на ноги, отряхивая одежду — простые джинсы и мягкий зеленый свитер. Может, я умерла и попала… куда? В любом случае, чувствовала я себя на удивление живой, ветер холодил кожу, и я на миг зажмурилась, вдыхая свежий воздух. Шум воды становился отчетливее — неподалеку отсюда были и другие каскады и виадуки, если я помнила правильно. В любом случае, оказаться здесь после всего, что произошло, было не самым худшим вариантом. Я побрела в сторону Чертова моста, когда вдруг услышала что-то, заставившее меня тут же замереть. Тихий шорох листвы, хруст сухих веточек под чьими-то ногами, очень тихие шаги. Сколько бы времени я здесь ни провела уже, этот звук был новым, непривычным, хотя я сама не понимала, почему меня это так удивляет. Я обернулась, как раз когда юноша приподнимал ветки дерева, свисающие почти до самой земли, чтобы пройти. Лицо его было очень знакомым, но в то же время совершенно другим — бледная кожа, прямой нос, очень темные глаза и губы, изогнутые в улыбке. Черные волосы были той же длины, что я запомнила — доставали до плеч. — Дмитрий? — выдохнула я, невольно вздрогнув. Конечно, это был он — и глаза его светились таким знакомым теплом. Но как же это было возможно? Неужели я все-таки умерла? Или это просто сон? Или… — Привет, — он шагнул ко мне, и я, наплевав на причины и следствия, бросилась в его объятия. Во всяком случае, призраком он не был, потому что чуть покачнулся, когда я врезалась в него, и обхватил меня руками, прижимая к себе так, словно я была для него всем. На меня разом нахлынули все те чувства, от которых я так старалась отстраниться в последний год: чувство вины, отчаяние, сожаление и злость на саму себя и демоницу. Зажмурившись, я изо всех сил старалась не расплакаться, помня о данном самой себе обещании — никогда больше я не стану плакать, как бы тяжело ни было. И поэтому я только обняла парня за шею, прижавшись к нему и вдыхая такой знакомый запах его кожи и волос, наслаждаясь ощущением тепла и безопасности, каких уже давно не ощущала. — Как это возможно? — спросила я, когда наконец смогла говорить без опасения тут же разрыдаться. — Это ты мне скажи, — прошептал Дмитрий, склонив голову и лаская дыханием мое лицо. — Я умерла? — Нет… я думаю, нет, — слегка неуверенно отозвался парень, — скорее, ты просто спишь. — А ты? — Я здесь, потому что тебе этого хочется, — уже более уверенно объявил юноша, — тебе ведь хочется, правда? — Ты даже не представляешь, как. Время остановилось, замерло, пока мы просто стояли обнявшись. А потом я опустилась на колени на траву, потянув Дмитрия за собой. Он улыбнулся, садясь рядом, и я потянулась к его лицу, желая убедиться, что все это реально. — Можно? — спросила я на всякий случай, и парень кивнул. Я обхватила его лицо ладонями, погладила щеки, нежно обвела контур скул и носа, желая вспомнить каждую черту его лица, восстановить в памяти, чтобы уже никогда не потерять. Кончиками пальцев я коснулась его губ, и он тихо вздохнул, губы его разомкнулись, и я одернула ладонь, обожженная его дыханием. Он закрыл глаза, наклоняясь ко мне, позволяя и дальше исследовать его лицо, и я улыбнулась, продолжая. Он все-таки изменился — совсем невесомые и незаметные изменения в изгибе губ, в том, как он теперь смотрел. Во всем его облике читалось внутреннее спокойствие, какого прежде не было, некая безмятежность, точно он избавился от всего, что заставляло его страдать. Мне пришло в голову, что он мог быть похожим на Северуса — особенно на того, каким профессор был в юности. И все же черты их были такими разными из-за наложенных отпечатков, а глаза Дмитрия никогда не были настолько холодны и жестоки. — Простишь ли ты меня? — выдохнула я, перебирая пряди его черных волос, — я должна была попытаться… должна была спасти тебя. Он качнул головой, открывая глаза, глядя на меня со смесью счастья и страдания, о таких взглядах я прежде читала только в книгах, только в историях, полных невероятно ярких чувств и опасных приключений. Дмитрий поймал мою руку и прижал мою ладонь к своей груди — туда, где под кожей чувствовалось биение сердца. — Ты спасла меня, — улыбнулся он, — как и должно было быть, моя Беатриче. Я сжалась, чувствуя, что вот-вот все мои усилия по сдерживанию слез пропадут даром, но руку не одернула, ощущая ровное биение его жизни. Жизни? Словно он и вправду был жив, реален — реальнее всего прочего, даже реальнее меня. — Не называй меня так, — покачала я головой, — какая из меня Беатриче? Я… столько всего произошло из-за меня… — Это не так, — с горечью в голосе отозвался Дмитрий, — вовсе не так. Как мне объяснить тебе? До встречи с тобой я ненавидел себя, ненавидел так сильно, что это сжигало меня изнутри, я сам создал себе Ад внутри своего разума, и я мучился в этом Аду едва ли не с удовольствием. Будучи оборотнем… я был уверен, что заслужил это своей самоуверенностью, заслужил это тем, что был… что не оправдывал ожиданий отца… А потом появилась ты — девушка, в которой я увидел отражение себя самого, увидел свои собственные страдания, свой страх, свою боль. Твои шрамы… — он легко коснулся моего запястья, подтягивая рукав наверх, и я невольно вздрогнула, когда он кончиками пальцев коснулся белесого узора на моей коже, — я видел, как они отличаются от моих. Знаки смелости, силы, знаки всего самого лучшего, что есть в тебе… Со мной же было иначе. И я так боялся тебе рассказать, я так… я ведь не был достоин тебя, но всем сердцем к тебе тянулся, я никогда не встречал никого, похожего на тебя, и я боялся тебя напугать, оттолкнуть, хотя и знал, что это было бы правильно. Но видишь ли, — он улыбнулся и потянул меня за подбородок, заставляя поднять голову, — я влюбился в тебя с первого взгляда, и это чувство было самым сильным и самым настоящим, что когда-либо я чувствовал. И я влюблялся все сильнее, даже когда казалось, что сильнее и быть не может. Каждый раз, когда ты была рядом, я чувствовал себя самым счастливым на свете, словно грешник, не заслуживающий прощения, но получающий его. Рядом с тобой я был живым… так же, как и сейчас. Я лихорадочно вздохнула, когда он кончиками пальцев погладил меня по щеке. Его слова были мягкими и нежными, и он говорил их так легко, не ожидая взамен ничего, просто рассказывая, признаваясь в том, что для него было очевидно, и каждое слово словно исцеляло меня, заживляло старые и новые раны, лилось бальзамом, прогоняя боль и отчаяние. — И ты спасла меня, подарив все, в чем я нуждался. Свободу, какой не бывает при жизни, свободу от того, кем я был, от боли, от страхов, от сомнений. Ты подарила мне возможность быть лучше, чем я сам от себя ожидал, и ты стала моей путеводной звездой, моей музой, мечтой — ты стала всем для меня, и я не знаю, возможно ли когда-нибудь тебя разлюбить, но я не хочу и пытаться. — Но я… — я прикусила губу, не договорив, не озвучив свою мысль. Но ведь я причиняла тебе боль, хотелось сказать мне, я ранила тебя, убегая, ранила ложью и недосказанностью, я сама боялась того, что обманываю, боялась того, что не заслуживаю тебя. — Я знаю, — выдохнул юноша, словно прочитав мои мысли, — я думаю, я всегда знал, ты была моим спасением, но вот я твоим не был, так иногда бывает, — он улыбнулся, опуская руки и просто глядя на меня, — но в этом есть что-то… что-то очень важное. Я могу просто любить тебя, ничего не требуя взамен — и это самое прекрасное, что только можно чувствовать. Теперь я живу одной тобой, я живу твоими улыбками, моментами, когда ты счастлива. Мне больно, когда больно тебе, и в такие мгновения мне жаль, что я не могу обнять тебя, прижать к себе и сказать, что все будет хорошо, что не могу даже защитить тебя… Но вот сейчас я могу прикоснуться к тебе, я могу даже… Он вдруг запнулся, нервно облизнув губы, и наклонился ко мне, глядя прямо в глаза. Я невольно замерла, словно завороженная этим взглядом и тем, сколько жизни, тепла и огня было в его глазах, как сильно и быстро билось его сердце. — Я могу даже поцеловать тебя, если ты мне позволишь. И я сама подалась вперед, обвивая руки вокруг его шеи, вовлекая в поцелуй, и его губы были теплыми и нежными, как никогда, и я не чувствовала ни вины, ни страха. Может, я только теперь осознавала, что все-таки любила его — может, и не так, как он заслуживал, не так сильно, но любила. А поцелуй был сладким и мягким, не похожим на фейерверки или взрывы пламени, но все же значительным, словно движение подземных вод под слоем земли — незаметно меняющим самую суть планеты. А когда он отстранился, я все-таки заплакала.***
Время здесь текло иначе, день был бесконечным, а каждое мгновение тянулось целую вечность. Здесь я чувствовала себя в безопасности, ощущала спокойствие, которого прежде не было, но порой возвращалась и грусть. Я спала, всего лишь спала, и меня пугало то, что однажды придется проснуться, и тогда жизнь продолжится, а Дмитрий останется здесь. Но пока что мы были вместе, пока что я могла наслаждаться его присутствием, его улыбками и прикосновениями рук. Я могла купаться в его счастье так, словно это было и мое счастье, во всяком случае, я могла представить это именно так. Парк вокруг был все таким же свежим, зеленым, деревья шептались на ветру, а порой мне казалось, что я почти улавливаю обрывки их разговоров. Гуляя по тропинкам в глубине парка, я воображала себя пришелицей из другого мира, попавшей вдруг в страну вроде Нарнии. Я представляла древесных духов, дриад, улыбающихся мне и зовущих к себе. Я слышала в звоне воды вокруг голоса наяд и их смех, и я могла себе представить жизнь в совсем другом месте, в сказке, написанной для маленьких детей добрым писателем — в той книжке были приключения, полные опасностей, но было и волшебство, которого не отыскать в моей жизни. Там были оживающие леса и реки, там были танцы сатиров и фавнов под луной, там были говорящие звери и невероятные подвиги, там было волшебство, какое бывает только в детских сказках, но не в реальности — какой бы волшебной она ни казалась. Дмитрий легко принимал мою игру, и мы гуляли вместе, мы смеялись над невысказанными шутками, мы танцевали среди деревьев под воображаемую мелодию свирели, мы находили на полянах следы маленьких копыт, оставленных невидимыми сатирами, мы жили этой сказкой, пока это было нам позволено, и я знала, что он опасается расставания так же, как и я. — Я не хочу просыпаться, — признавалась я, и он грустно улыбался, а потом обнимал меня еще крепче, словно не отпустил бы и за все сокровища мира. Я не хотела просыпаться — я не хотела возвращаться в реальность, полную крови, боли и огня, полную жестокости и злобы, и я не желала вспоминать, что меня там могут ждать близкие люди. Я предпочла бы остаться навеки в этом месте, словно в убежище между мирами, в этом волшебном сне. — Можно ли остаться здесь навеки? — спрашивала я. — Нет, — отзывался Дмитрий с неведомым мне знанием и уверенностью, — тебе придется уйти, придется выбрать. — Выбрать что? — Вернуться или уйти навсегда, — нехотя отзывался он, и от этих слов меня пробирала дрожь, и я закрывала глаза, прижимаясь к нему, позволяя укрыть меня от всего, защитить от мира, ждущего моего возвращения. Но порой мне казалось, что этот мир пробивается сюда, что он пытается забрать меня, силком вернуть к себе. Я замирала на мосту, вслушиваясь в знакомые голоса, доносящиеся из пустоты, я вглядывалась в воду, видя в ней отпечатки стирающихся из памяти лиц и мгновений. Мне придется выбрать. Выбрать — что это значит? Вернуться или уйти навсегда. Я ни на миг не желала отпускать ладонь Дмитрия, не желала расставаться с ним, я позволяла себе впитывать его тепло и заботу, потому что это позволяло мне чувствовать себя живой и… целой. Словно сердце мое не было разбито на мелкие осколки, словно оно не хрустело битым стеклом при каждом движении. Словно я могла быть счастливой. — Я хочу остаться здесь, — шептала я, лежа на траве и вслушиваясь в мерное дыхание юноши рядом. — Тогда оставайся, — сжимал он мои пальцы, — оставайся со мной, пока ты этого хочешь. Голоса становились громче, порой я чувствовала и другое — прикосновения невидимых рук к своим пальцам, к своему лицу. Я ощущала их, хоть и не желала этого, а голоса становились все более различимыми, порой заглушая шепот деревьев, заглушая голос Дмитрия и мои собственные мысли. Возвращайся. Вернись. Пожалуйста. Эти слова повторялись снова и снова, но я не слушала. Я не желала слушать, мне нравился мир вокруг, нравился Октагон на холме, увенчанный статуей Геркулеса, нравилось сидеть на скамейке, глядя на лежащий далеко внизу город, созданный словно брызгами краски на полотно, созданный из красного, зеленого и коричневого, маленький сказочный город, живущий древними сказками. Как я сама. — Уйти навсегда — это значит умереть? — спрашивала я, и Дмитрий с горечью улыбался. — Это значит жить по-настоящему, — отзывался он, — без боли и страха или сомнений. — Но что ждет там? — У всех по-разному. Я оказалась на распутье, на перекрестке, с которого не хотела сходить, хоть и осознавала, что рано или поздно мне придется это сделать. Но лучше поздно, лучше как можно позже, чтобы урвать у судьбы еще хоть немного счастья и спокойствия, чтобы раны если не затягивались, то хотя бы не кровоточили, чтобы боль ушла, чтобы… Почему между жизнью и смертью я ощущала себя более живой и настоящей, чем когда-либо прежде?***
— Что ты слышишь? — спрашивал меня Дмитрий, когда я вдруг останавливалась, закрыв глаза, ощущая прикосновение совсем других рук. И я слышала голос, знакомый голос, наполненных надеждой и печалью. Кларисса. Я представляла ее лицо, когда она склоняется надо мной, вглядываясь в мои черты, я представляла, как дрожат ее ресницы, как она прикасается к моей щеке, тихо шепча мне просьбы вернуться. Она знала, где я, я это чувствовала. Она, возможно, была единственной, кто мог себе представить, что со мной происходит, кто мог понять, почему я не хочу возвращаться. А порой я слышала голоса друзей. Я слышала совсем тихий взволнованный шепот Келли, едва разбирая ее слова, сказанные быстро-быстро, словно она боялась, что кто-то услышит ее. Словно она боялась, что я ее слышу. Эйприл говорила так мало, но я тосковала по ней так же, как она по мне, и я давно простила сказанные ею слова, хоть она так часто о них вспоминала, что ее они мучили больше, чем когда-либо могли мучить меня. Однажды я услышала голос Кристины — тоже просящий меня вернуться и просящий прощения. Сказала бы Лоуренс когда-нибудь такое, если бы я не спала своим мертвым сном? Смогла бы она произнести эти слова вслух, глядя мне в лицо? Я знала ответ — нет, она бы никогда этого не сказала, а я бы никогда и не ждала от нее таких слов. Джексон звал меня, молил вернуться, и я представляла себе его лицо, искаженное гримасой боли, представляла, как он сжимает кулаки, как дрожат его пальцы, когда он вглядывается в мое лицо. Но они все не могли заставить меня вернуться. На самом деле я ждала совсем другого, хоть и не желала себе в этом признаваться. Я ждала, когда меня позовет другой голос, ждала, когда почувствую совсем другое прикосновение. Я ждала, когда мое сердце забьется снова — даже если это будет означать новую боль. — Я слышу все, — отвечала я Дмитрию, и он улыбался, понимая все мои невысказанные мысли, и тогда мы шли дальше, тогда мы продолжали жить этой иллюзией жизни, этим волшебным сном. Мне это нравилось. Мне нравилось все. Жизнь. Смерть. Боль. Счастье. Любовь. На самом деле, они все переплетены между собой в тесный клубок, они связаны так крепко, что нельзя требовать чего-то одного, не получив при этом и другого. Может, это и есть взросление — когда ты принимаешь это, когда хотя бы осознаешь, даже если и не хочешь в это верить, даже если эта мысль пугает. Я не хотела делать выбор так рано, я оттягивала неизбежное, словно надеясь, что этот выбор сделают за меня, что мне не придется решать — разве можно взваливать на человека такой ответственный выбор? Небо все еще было безоблачным, листва на деревьях шелестела, и ветер перебирал мои волосы, а Дмитрий обнимал, стоя позади, когда я облокотилась на перила моста, глядя вдаль — туда, где небо стиралось с землей, где терялась граница между ними. Если бы и два моих варианта так же стерлись, если бы я могла остаться на этой границе, если бы… Если бы — я все еще мучила себя этими словами, а может в них и не было муки, а было лишь любопытство, немного сомнения. Может, эти слова несли в себе гораздо больше, чем я могла себе представить. Что, если каждые слова, сказанные или написанные, несут в себе гораздо больше, чем можно себе представить. Слова — всего лишь набор букв, который способен на все, что угодно. Словами можно ранить человека, а можно и сделать его самым счастливым. Можно солгать или можно открыть самую суть своей души. А порой, когда слова умирают, когда они уничтожены — это способно уничтожить и человека. Из слов можно строить целые миры, создавать сказки и истории, можно слагать песни и стихи. Слова — это строительный материал покрепче любого камня и основательнее бетона. Слова-слова-слова. Из слов можно создать другого человека — можно построить его, раскрасить в цвета, которые сам пожелаешь. Можно влюбиться в человека из этих слов, не видя под ними правды. А может… может, правда в том, что слова все-таки не лгут? Лгут люди, но сквозь ложь всегда можно пробиться, если этого захотеть. Может, придуманный образ не всегда обманчив. И правда в том, что чувства сильнее любых слов, что именно чувства заставляют слова оживать, именно чувства оживляют все, что есть в мире. И можно любить, несмотря на боль. И может, в этом-то и суть — чтобы так любить. — А что там? — спросила я, — что дальше? Мир, в который можно уйти навсегда? И Дмитрий обнял меня крепче, словно зная, о чем я думаю, понимая, почему я спрашиваю. Если бы я решила уйти, я бы не задавала этих вопросов, но я собиралась вернуться назад, вернуться к людям, которые звали меня, которые скучали и любили. Я собиралась вернуться, просто все еще ждала самого важного. — Величие Создавшего весь свет Как море разлилось по всей Вселенной, Но на земле того сиянья нет, Как в Небе, где царит блеск неизменный… Я в Небе был, и все, что видел там, Не передаст язык обыкновенный, — тихим шепотом прочитал Дмитрий, и я улыбнулась. — Первая песнь Рая, — догадалась я, — неужели все и вправду так? Как в этой книге? — Может быть, у всех по-разному, — отозвался парень. Тяжелее всего мне было бы проститься с ним — хоть в этот раз прощание было бы другим, в этот раз я могла сказать все, чего не успела тогда, но в этом была и тяжесть. Больно было делать выбор самой, уходить по собственной воле, и я боялась этого. — Я не хочу с тобой расставаться, — призналась я, закрыв глаза, наслаждаясь ощущением его рук на моей коже, наслаждаясь теплом его тела, звучанием сердца. — Это не будет расставанием, — отозвался Дмитрий, — я буду с тобой, я всегда буду рядом. — Обещаешь? — Конечно. А потом… однажды мы встретимся снова, и тогда я уже не отпущу тебя, тогда я покажу тебе, каким прекрасным может быть мир и какой сильной — любовь. — Я буду ждать этого, — пообещала я, и Дмитрий обнял меня еще крепче.***
Я ждала, потому что надеялась, что рано или поздно смогу дождаться. А может, я просто сердцем знала то, во что уже не верила рассудком. Этот голос проник в мой сон так осторожно, он был тише, чем любые другие, но он будоражил каждый уголок моей души, от него мир вокруг шел рябью, а сердце мое вздрагивало. Тот самый голос, которого я ждала так долго, голос, который только и мог бы заставить меня вернуться. И прикосновение рук — то самое прикосновение, что так обжигает кожу, от которого перехватывает дыхание и кружится голова. И запах — мята, полынь, книжная пыль и одному Богу ведомо, что еще. Мисс Грей, звал этот голос. Возвращайтесь. Вернитесь. Он не мог знать, что я слышу. Может, он уже и не верил, что я способна вернуться, иначе он бы не произнес этих слов. А может, он догадывался, что я жду только их, что только так и можно заставить меня проснуться. Несмотря ни на что, это была единственная причина, чтобы заставить меня. Обман или истина? Может, он и сам этого не знал, а я одновременно и боялась, и страстно желала вернуться к нему. К тому, чья душа была написана на страницах того блокнота, чей образ был создан чернилами и бумагой. Человек, что был мне другом — и в то же время самым опасным врагом, ведь только он один и способен был ранить по-настоящему, только он мог убить меня легко и просто, а я бы даже не защищалась. И все же, если он звал меня назад, значит причина вернуться у меня была. Эгоистичная причина. — Я не хочу уходить, — снова повторила я, остановившись и глядя в глаза Дмитрию, чувствуя, как глаза жжет от слез. — Я знаю, знаю, — выдохнул он и снова обнял меня, прижимая к себе и морщась от моих слов, словно от удара кинжалом. — Но я должна. Он не хотел меня отпускать, но все же разжал руки, и я покачала головой, улыбаясь сквозь слезы. — Я похоже, совсем не умею прощаться, — призналась я, — я столько хотела сказать тебе, а теперь даже не знаю, с чего начать. Но я должна была сказать, должна была облечь в слова все, что мучило меня прежде, должна была рассказать, чтобы признаться не столько ему, сколько, наверное, самой себе. Слова действительно значат очень много. — Я любила тебя, — прошептала я, — ты ведь знаешь это, правда? То что я действительно тебя любила. И люблю до сих пор. Прости, что так и не сказала тебе этого прежде, — он открыл рот, чтобы сказать что-то, но я покачала головой, останавливая его, — не надо, дай мне просто договорить, я так давно должна была все это сказать. Мне так жаль, что все сложилось именно так, и то, что с тобой случилось… я всегда буду жалеть об этом, хотя бы потому что я слишком эгоистична, чтобы просто тебя отпустить. Может, в этом-то и было все дело — я все равно нуждалась в тебе, так сильно нуждалась, а поняла это только сейчас. И я благодарна тебе за то что ты был рядом. Я… я хотела бы любить тебя так же сильно, я правда хотела бы. — Я знаю, — прошептал Дмитрий, перехватывая мои руки, — а теперь иди, Беатриче, тебе пора вернуться. Я зажмурилась, безуспешно борясь со слезами, а он потянул меня к себе. Я ждала, когда он накроет поцелуем мои губы, но вместо этого почувствовала лишь легкое невесомое прикосновение к своему лбу. Я открыла глаза, и Дмитрий улыбнулся, хотя глаза его блестели от слез. Он шагнул назад, отпуская мои руки, и я невольно потянулась к нему. Он улыбался, утопая в разлившемся вокруг сиянии, все еще улыбался, глядя на меня с любовью, какой не бывает на свете, не бывает в обычной жизни. — Я буду ждать тебя, — пообещал он, исчезая, и я зажмурилась, на миг утопая в ощущении, слишком сильном и сложном, чтобы его можно было понять. Я тоже буду ждать. Я плакала, прощаясь с Дмитрием и с этим миром, полным гармонии и спокойствия, и я оплакивала все, что уже не вернуть — и в первую очередь саму себя такой, какой я была прежде, в самом начале этой долгой истории, я оплакивала девочку, которая умела радоваться всему, которая мечтала и жила этими мечтами, которая представляла себе мир прекрасным и полным возможностей. Я оплакивала все, что уже нельзя было вернуть. А когда я открыла глаза, все изменилось снова, ведь меня все еще ждала жизнь — и я еще не представляла, какой она может быть.
