46 глава. Прощание
4 апреля 2017 г., 21:27
Свет немного ослепил меня, и я пару раз моргнула, чтобы глаза к нему привыкли. В больничном крыле было чисто и просторно, как и всегда, в воздухе пахло весной, небо за витражным окном было светлым, с пушистыми облаками, и я слышала далекие голоса и смех со двора.
Тело казалось ватным, словно я от него отвыкла, словно не могла отыскать рычаги управления им. Я отыскала пальцы и пошевелила ими, потом повернула голову, чтобы оглядеться, и наконец заметила Клариссу, сидевшую на соседней кровати. Она молчала и только улыбалась, глядя на меня и давая время прийти в себя. Выглядела она бледнее, чем я помнила, под глазами залегли тени, шею ее подобием ошейника охватывали синяки.
— Привет, — улыбнулась ей я, и она потянулась к моей руке, чтобы чуть сжать пальцы, но, словно не удержавшись, тут же пересела ко мне и невесомо поцеловала в лоб.
— С добрым утром, — она погладила меня по щеке и небрежным жестом потянулась к своим волосам, но на полпути одернула руку, словно только сейчас вспомнив, что заколола волосы наверх. Сейчас она выглядела уставшей и измученной, но очень довольной, я даже не ожидала такого.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила она, и я с ее помощью приподнялась на кровати. Голова тут же закружилась, и я ненадолго зажмурилась, борясь с дурнотой.
— Нормально, — потом отозвалась я и пожала плечами. Кларисса непроизвольно накрыла свою шею ладонью, пряча синяки, и я прищурилась, но пока что не стала спрашивать, в чем дело. Собственно, вопросов у меня было и так немало, но сперва нужно было справиться с собственными мыслями, слишком спутанными. Весь этот сон и Дмитрий… Дмитрий. Теперь от его имени я не чувствовала такой боли, лишь грусть и тоску, словно мы расстались совсем ненадолго. На сердце стало легче, но оно все равно было разбитым.
— Долго я спала? — осведомилась я, снова взглянув в окно.
— Почти пять месяцев.
— Ух ты, — протянула я, и вправду изумленная. Пять месяцев! А казалось, что прошло всего ничего, легко было потерять счет времени, когда день длится вечность. Неужели так много? Впрочем, мне не казалось, что это так уж плохо. По крайней мере, чувствовала я себя гораздо лучше, чем прежде — с плеч свалилась ужасная тяжесть, и я надеялась, что мне хватит сил справиться с тем, что меня ожидало.
— Давай-ка я принесу тебе нормальной еды, — вдруг решила вампирша, с заметным трудом поднимаясь на ноги, — хватит тебе питаться микстурами. — Она скрывала усталость и боль за улыбкой, и я почувствовала укол вины за то, что позволила себе пусть и неосознанную передышку, пока время продолжало свой бег. Кларисса сперва отправилась к кабинету Помфри — видимо, чтобы сообщить о моем пробуждении, а я сжала голову руками, собираясь с силами и мыслями. Пять месяцев — это очень много. На самом деле, даже мгновение бесценно, а потерять почти полгода своей жизни… впрочем, это стоило того, и я знала, что обрела больше, чем утратила — душевное спокойствие значит немало.
Кларисса снова улыбнулась мне, проходя мимо и направляясь к выходу, и я улыбнулась ей в ответ, подозревая, что она специально оставляет меня одну, чтобы я успела переварить ее слова и соорудить что-то вроде плана действий на ближайшие часы.
В первую очередь, нужно как-то разобраться с тем, во что превратилась моя жизнь. То есть — со всем. С ребятами и тем, что они думают или как теперь относятся ко мне, с Кристиной и этой недодружбой между нами. С учебой — потому что, если я не ошибаюсь, близится конец мая, а я не то что не готова к СОВ, но просто пропустила половину учебного года.
О последнем и самом сложном я старалась не думать, хотя столкнуться с этим мне предстояло скорее рано, чем поздно. Северус… Господи, невыносимо даже представить, каково это будет — столкнуться с ним взглядом и не провалиться под землю. Или не разреветься. Хотя нет, реветь я больше не буду — это я точно решила. Больше никогда и ничто не заставит меня заплакать, я просто не имею права быть маленькой слабой девочкой, нужно взять себя в руки.
Клер вернулась с тарелкой тыквенной каши, и я почему-то не сдержала смешок, вдыхая такой знакомый запах тыквы. Вампирша села рядом со мной, а я начала ковыряться ложкой в тарелке, быстро поглощая пищу. Я даже не замечала, насколько голодна, пока не начала есть — а теперь едва успевала дышать, торопливо запихивая еду в рот. Горячее обжигало горло, но я не обращала на это внимания.
— Расскажешь, где ты была? — спросила Клер, когда я удовлетворенно отставила опустевшую тарелку на тумбочку. Я сразу поняла, что она имеет в виду, и почему-то смутилась.
— Это был парк в Касселе, — призналась я, и уголки губ вампирши дернулись вверх, — там было тепло и очень здорово. И еще там был Дмитрий. Нет, не надо, не говори ничего, — взмолилась я, остановив Клер, — пожалуйста. Сейчас все хорошо, даже… даже гораздо лучше, чем прежде.
Вампирша протянула ко мне руку и ласково погладила по щеке, и я глубоко вздохнула, успокаиваясь.
— Это главное, mon enfant.
А потом время понеслось с бешеной скоростью.
***
Казалось, после того, как я потеряла полгода своей жизни, она решила наверстать потерянное время — и теперь дни бежали так быстро, как никогда раньше. Я словно оказалась привязанной к огромному бешено вращающемуся колесу, бег которого не могла ни остановить, ни замедлить. Проведя еще пару дней в больничном крыле, пока целительница убеждалась в том, что я действительно в порядке, я смогла вернуться к занятиям — хотя это было бы слишком громко сказано. Занималась я отдельно и, в основном, — с Клер, пока она старалась в экстренном порядке впихнуть в мою голову все необходимые знания из курса школьной программы. Впрочем, я все равно не успевала сдать экзамены вместе со всеми — к счастью, из-за того, что случилось, я имела право на некую «отсрочку», хоть это и означало, что лето я проведу в Хогвартсе. На самом деле, как раз у этого было множество плюсов — мне не нужно было возвращаться домой вместе с друзьями, не нужно было притворяться, что я ни капли не изменилась или… да, причин было множество. Встречаясь с Эйприл, Келли и Джексоном, я уже не чувствовала себя «в порядке». Я не могла быть в порядке рядом с ними — как будто что-то внутри меня сильно сломалось, и я больше не могла улыбаться или смеяться в нужных местах разговоров, не могла терпеть все эти обеспокоенные взгляды и чувство вины. Это было слишком для меня, а я больше не могла себя мучить. Конечно, я любила их — невозможно было бы не любить, но что-то изменилось. Да, я была счастлива видеть ребят, была рада обнимать их и понимать, что я все еще им нужна и дорога, но теперь… глядя на Эйприл, я вспоминала слова, сказанные нами обеими в гневе, и тогда я невольно задумывалась — может, она все еще так считает? Впрочем, нет, дело было в том, что я сама так считала — считала себя едва ли не предательницей после всего, что случилось. С Джексоном разговаривать было все сложнее — мы, кажется, ощущали одну и ту же неловкость, а Келли… Келли оставалась собой — и единственной, с кем я чувствовала себя как прежде. Изменилось и кое-что еще. Впервые завтракая с друзьями за общим столом, я была удивлена, когда Кристина села рядом с нами и живо включилась в общую беседу, а ребята спокойно разговаривали с ней и смеялись ее шуткам. На самом деле… я была даже рада этому, но в очередной раз задумалась о том, сколько всего произошло, пока я спала — точнее, пока пряталась в убежище внутри своей головы. Это ведь был своеобразный побег. В общем, как я и сказала, плюсов от того, чтобы остаться в школе на лето, было множество, а минус всего один — и у него было самое что ни на есть близкое мне имя. Непривычно было ходить по школе без привычного веса блокнота в сумке. Тяжело было и засыпать, не имея возможности прижать блокнот к груди, чтобы защититься от кошмаров. Северус Снейп и понятия не имел, скольких вещей он лишил меня в тот вечер. А подарил только одну новую — боль. И она не проходила. Я избегала его. Возможно, это выглядело глупо — возможно, это и было глупо, когда я могла свернуть в сторону, едва увидев его в коридоре, но столкнуться с ним лицом к лицу… Наверное, он и сам понимал это, потому что зельями я тоже занималась с Клариссой, однако я все равно ловила на себе его взгляды и чувствовала каждый раз, что буквально сгораю от безумия — оно накатывало волнами, заставляло грудную клетку сжиматься спазмами, и мне хотелось в панике метаться, сжимая голову руками, хотелось выть от боли и отчаяния и бросаться на стены. Конечно же, я этого не делала. Май закончился, и Хогвартс опустел — ученики разъехались по домам, довольные или огорченные полученными на экзаменах оценками. Эйприл сдала все на «Превосходно», ребята — лишь немногим хуже, однако мечта каждого стала куда ближе и доступнее. Для Джексона и Келли — поступление после школы на курсы мракоборцев, а для Эйприл — академия высшей магии в Салеме. Даже Кристина была счастлива, хотя для нее это означало полный провал на экзаменах и полную конфронтацию с родителями. Я чувствовала себя каким-то гадким утенком, сама эта ситуация казалась смешной и даже глупой. Переживать из-за экзаменов довольно трудно, когда твое сердце разбито в осколки, а мысли о будущем сводятся лишь к желанию как-то пережить ближайшие дни. А Клер с каждым днем становилось хуже. Она храбрилась, но я видела, что ей больно и тяжело, хоть и не задавала вопросов. Все чаще я занималась сама по книгам, позволяя вампирше просто сидеть рядом — на самом деле в такие минуты она действительно мне помогала, ведь я чувствовала, что она заботится обо мне, что дорожит мною… Смешно? Да, я просто отчаянно тосковала по матери, которую толком и не знала, а Клер словно могла мне ее заменить. Словно хотела это сделать. Однако, я знала, что это скоро закончится. Рано или поздно ей пришлось бы уйти, исчезнуть из моей жизни — и, может быть, надолго. Жаль, что это время подошло так скоро. — Не страшно, я буду заниматься сама, не переживай за меня, — вымученно улыбалась я, когда Клер собирала вещи. Она медленно перемещалась по кабинету, вручную снимая каждую вещь с полки и складывая в чемодан, хоть она и могла сделать это всего лишь мановением руки. Однако, я знала, что она делает — оттягивает неизбежное, так же, как и я, стремится продлить отведенное время. — Куда ты отправишься? — спросила я. — В Нью-Йорк, — отозвалась Клер, на миг замерев и обернувшись, — найду хорошего целителя, чтобы… не важно. Я буду в порядке, Лора, но вернусь вряд ли. Прости меня. — Я знаю, — отозвалась я, — правда, я… я знала, что так будет. Ты была здесь все это время. Ради меня, я знаю. Я… я это очень ценю. Вампирша кивнула и нервно улыбнулась. Нити потемневших вен протянулись по краям ее лица, края скул цвели синяками. Она не донесла вредноскоп до сундука, он вылетел у нее из рук и разбился прежде, чем она наклонилась за ним. Вампирша замерла, глядя на свои пальцы с неверием и даже чем-то смутно напоминающим страх. Я усилием мысли смела осколки в сторону урны и подошла ближе. — Все нормально, — ободряюще сказала я и сжала пальцы вампирши — они были бледные, по тыльной стороне ладоней уже тоже бежал узор гематом. Клер зажмурилась и обняла меня за плечи с каким-то странным отчаянием. — Я напишу тебе, — пообещала она и отпустила меня так же резко. Я отступила на шаг, и вампирша продолжила сборы, в этот раз держа вещи крепче. Да, она сильно ослабла за последние месяцы, с этим я не могла не согласиться, но она все еще была собой — скрывала свою боль, мало рассказывала о своей жизни и всегда сохраняла в себе часть некой особой силы, доступной далеко не каждому. Этим она напоминала мне профессора Макгонагалл — этой непробиваемостью, стойкостью и даже упрямством. В последнюю очередь она спрятала в чемодан узелок с заколдованными кольцами, которые я сделала для нее. Их в этом узелке было три, не считая того, что вампирша не снимая носила на пальце. Это была ее последняя просьба, и я догадывалась, что одно из колец предназначено Валентину — тому загадочному вампиру, о котором Клер больше не говорила. Она ушла ночью, не дав мне возможности проводить ее до ворот и еще раз обнять. Она ненавидела прощаться и не умела — впрочем, я была за это в очередной раз благодарна ей.***
Дело в том, что прощаться с теми, кого любишь, всегда тяжело. От таких прощаний сердце буквально разрывается на кусочки, что для уже разбитых сердец опасно вдвойне. Поэтому Кларисса позволила проводить себя только Снейпу. Цепляясь за его локоть, вампирша с трудом переставляла ноги и шла слишком медленно, но зельевар не произнес ни слова, пока они не преодолели долгий спуск с холма. Вампирша все оглядывалась, хотя нельзя было понять по ее лицу, о чем она думает. Думала она о многом. Лес темнел далеко внизу, слышались стрекот кузнечиков и стрекоз, пение какого-то лесного существа, Хогвартс горел огнями, словно тысячей бессонных всевидящих глаз, а небо пестрело такими же огоньками, — только серебряными, — звезд. Было красиво. Эту красоту Клер надеялась забрать с собой, унести в своем сердце хоть какую-то часть, потому что терять ее не хотелось. Ворота скрипели, отворяясь. Зельевар опустил палочку, позволяя чемоданам и сумкам, до этого парящим по воздуху, опуститься на землю. Клер с долей неуверенности отпустила его локоть и выпрямилась, игнорируя боль. — Спасибо, — сказала она и замолчала, не продолжив фразу. Спасибо за то, что проводил. Хотя на самом деле, можно было поблагодарить за большее — за его помощь, за многочисленные переведенные на мази ценные ингредиенты, за то, что какое-то время был единственным человеком, с которым она могла нормально поговорить. И за то, что все-таки понимал, каково это — быть кем-то вроде нее, изгнанницей по собственной воле. — Надеюсь, ты все-таки выживешь, — сухо отозвался Снейп, и вампирша тихо рассмеялась, расслышав в его голосе нотки заботы и искренности. Обернувшись, она все же прильнула к нему, и он принял ее в объятия, прижал к себе, словно тоже не хотел терять, хотя он бы в этом никогда не признался. — Не думала, что скажу это, но… я буду скучать, — призналась вампирша, отступая на шаг и чуть улыбаясь. Снейп пожал плечами и усмехнулся. Он тоже мог бы сказать многое, но ему не позволяла гордость. Или что там у этих слизеринцев обычно в заднице такого занозистого? Кларисса и не требовала никаких слов, но ей самой хотелось сказать больше. — Присмотри за Лорой, — попросила она, и Снейп замер. Ни один мускул в его лице не дрогнул, ничто не могло бы выдать эмоций, но Клер все равно знала, что ему не все равно. Что-то еще было в нем… что-то живое? Может, надежда еще оставалась, пусть даже маленькая. Вампирша отступила еще на шаг, приближаясь к своему багажу, огляделась, тщательно подбирая слова. Зельевар молчал и не двигался, словно чувствуя, что разговор еще не окончен, но он хотя бы не пытался ее остановить и не просил молчать. Может, подсознательно он даже хотел услышать то, что она скажет. Может, ему нужно было, чтобы кто-то это сказал, даже если он не мог в этом признаться. — Слушай, — начала Клер, — я не буду притворяться, что понимаю, каково это — быть тобой. Я понятия не имею, как ты себя чувствуешь или о чем думаешь, я могу только делать какие-то выводы, но… тебе нужно это прекратить. — Прекратить что? — отозвался мужчина, словно эхо. В свете луны и звезд он был похож на черно-белую картинку из книжки. Словно его нарисовал какой-то жестокий художник, изобразив на достаточно еще молодом лице некоторые черты старца — ледяные глаза конченого пессимиста, тонкую морщинку между бровей, слегка искривленные в презрительной гримасе губы. — Попытки самоубийства. Прекрати проситься на это место, Северус. Остальных легко обмануть, но я ведь знаю точно, проклятье действительно существует. И ты не можешь этого не знать. — Это не твое… — Правильно, не мое. Но я беспокоюсь о тебе. Знаю, что не должна. Знаю, что это глупо. Но я смотрю на тебя и вижу молодого человека, который сам себя убивает. Ты запираешься в своих подземельях, травишь себя испарениями зелий, носишь траур. Мужчина молчал, губы его чуть дрогнули, потом он закусил губу и нахмурился, отведя взгляд в сторону. Он мог делать вид, что пропускает эти слова мимо ушей или что они его ни капли не трогают, Клер знала, что это не так. Это слишком рано и несправедливо — хоронить самого себя заживо в двадцать шесть лет, когда другие в это время только начинают жить. Вампирша ненадолго замолчала, ощутив почему-то странную щемящую тоску — по всему, чего они лишились — она, Северус и многие другие, кто отдал свою юность служению Темному Лорду. Такова правда войны — взросление наступает слишком рано. Даже нет, не войны. Такова правда опасности, боли и потерь. — Просто подумай… ведь у тебя вся жизнь впереди, Северус. Ты еще можешь быть счастлив, понимаешь? Что, если судьба дает тебе второй шанс? Что, если ты должен уцепиться за этот шанс обеими руками? Не цепляйся за призрак, не надо. Мертвецам не нужна любовь, Северус, им нужен покой. — Тебе пора, — отозвался мужчина и отвернулся, и Клер вздохнула. Она все-таки сделала пару шагов к нему, положила ладонь на плечо зельевару и чуть сжала. — Можешь злиться на меня. Просто… просто подумай над тем, что я сказала. Всего лишь подумай. Это было то, что она должна была сделать для него — за все, что он ей дал. В том числе за то, что он на самом деле однажды подарил ей второй шанс — пусть даже и не осознанно, пусть даже все вышло так, как нельзя было и ожидать. Но в итоге она оказалась здесь, в итоге она изменилась — хотелось бы верить, что к лучшему. Поумнела? Во всяком случае, успела многому научиться. И обрела Валентина. Когда Снейп все-таки обернулся, вампирша уже растаяла в воздухе вместе со своим багажом и словами, хотя отголоски их словно врезались в мозг зельевару. Думать… да, думать он будет, но вряд ли это приведет к чему-то отличному от настоящего. Единственное, что Клер не могла представить, — насколько сильно уже он успел сломаться.***
После ухода Клер я много занималась самостоятельно. На самом деле, это не так уж сложно — во всяком случае, я могла заставить себя погрузиться в учебу настолько, чтобы больше ни о чем не думать. Это было еще одним побегом — похоже, у меня вообще вошло в привычку вот так от всего убегать. Единственное, от чего убежать было нельзя, — время. Это оно от меня убегало, пока я отчаянно оттягивала неизбежное. Я чувствовала себя мышкой, с каждым днем все ближе подбирающейся к мышеловке, в которой даже сыра и того нет. Только механизм, который убьет с вероятностью в девяносто процентов. В остальных десять будет просто очень-очень больно. Вот уж от чего мне не убежать. Я занималась в библиотеке, порой перебиралась во двор, но везде продолжала ловить на себе взгляды учителей. Никто ничего не говорил, и этому я была рада, потому что не вынесла бы жалости или беспокойства. Мне почти нравилось быть одной — это было моей собственной добровольной ссылкой, способом спрятаться от всех, находясь при этом на виду. Ничего не говорить. Не думать о том, что по-настоящему беспокоит. Только учеба. Книги, пергаменты, перья и чернила. Чары. Иногда — зелья. Это было сложнее всего. Сперва я едва могла дышать, оказываясь с ним в одном помещении, когда никого больше не было рядом. Только Снейп, я, котел и ингредиенты для зелий. Сушеные златоглазки, травы, флоббер-черви, засушенные гусеницы, очередной пузырек с чьей-то кровью — может, ее нацедили из моего разбитого сердца? Странно, что я раньше думала, что это всего лишь метафора, как может разбиться сердце, если оно всего лишь мышца? И если бы оно действительно разбилось, то я не чувствовала бы его биения в груди. Словно бы у человека на самом деле два сердца: одно — физическое — обязано перегонять кровь по телу, биться и контролировать жизнь; а второе — оно где-то еще дальше внутри, невидимое, слишком ранимое и хрупкое. Снейп имел полное право меня отчитать или наказать, я ведь даже ни разу с ним не поздоровалась и не попрощалась. Я вообще не смотрела на него. Проходила в кабинет, тренировалась в зельеварении, оставляла эссе, уходила. Я ни разу не поднимала голову, ни разу не встречалась с ним взглядом — просто не могла. И он ничего не говорил. Может, ему тоже было не по себе? Может, в глубине души он все-таки… нет, об этом я не могла и подумать, я ведь обещала себе не плакать, обещала не срываться. А сделать это я могла, только вообще не думая о нем. Нет никакого Снейпа — только безликая декорация, только тень без лица и имени. Ничто. Совсем как я. Лето обходило меня стороной — словно краски теряли свой цвет, пение птиц было беззвучным, а солнце совсем не грело. Я позволила себе погрузиться в сон или что-то наподобие. Побег, да. Еще один. Я вспоминала Дмитрия. Нечасто. Когда мне требовалось прогнать плохой сон, я вспоминала его лицо, тепло его рук и улыбку. Воспоминания все еще причиняли мне боль, но эта боль была другой — ноющей, тоскливой. Я знала, что сама боль не уйдет никогда, но чувство вины меня покинуло — жаль, что только в этом случае. Во многом другом я все еще ощущала вину. Я сдавала экзамены в середине августа. Из Министерства приехали двое волшебников — пожилой мужчина с ореолом седых волос вокруг головы, на которой совсем не держалась шляпа, и строгого вида худая женщина с коротко остриженными светлыми волосами и пристальным взглядом, немного похожая на профессора Макгонагалл. Странно, что я даже не чувствовала волнения, зато после сдачи напрочь забыла, какие билеты вытащила и на какие вопросы отвечала, словно мне провели избирательную лоботомию. Семь основных предметов и два дополнительных, которые я выбрала на третьем курсе — уход за магическими существами и прорицания. Все было не так плохо, как я могла ожидать. Два «Превосходно» — по Истории Магии и Защите от Темных Искусств. Все остальное — «Удовлетворительно». Забавно, что я даже не получила ни одной отрицательной оценки, вопреки всем ожиданиям. Моим, разумеется, больше ведь я никого не спрашивала.***
Если бы кто-нибудь спросил меня, хочу ли я учиться еще два года в этой школе, я бы не смогла ответить. Смешно, как все быстро изменилось, как Хогвартс перестал казаться мне таким родным и знакомым, словно я долгое время смотрела на него сквозь искажающее стекло, а теперь его убрали, и я увидела правду. Правда… наверное, она была такой же, как везде. как и в любой школе. Правда в том, что Хогвартс едва ли отличался от любой частной школы в Англии. Не считая того, что в нем обучали волшебству. Но… если быть абсолютно честным, разве это многое меняет? Мы, ученики Хогвартса, мало чем отличались от любых других детей. В мире рождаются одаренные дети — художники, писатели, музыканты. А кто-то просто родился волшебником. Ничего особенного, это всего лишь что-то вроде таланта. Может, его даже может развить каждый. Может, нам просто врут, внушая, какие мы особенные. Мы живем в Хогвартсе, учимся — не только школьным предметам, но и учимся жить. Любить и ненавидеть, учимся бороться или сдаваться. Мы просто растем, как растут дети в любых других школах, ничего особенного. В любой школе есть отличники и двоечники, есть старосты и хулиганы. Дело не в магии, дело в том, какие мы сами. И если бы меня спросили, хочу ли я продолжить учебу в этой школе, я бы не нашлась с ответом. Я просто не смогла бы разобраться в том, чего хочу или не хочу, я просто решила плыть по течению, просто… существовать. Потому что больше я ничего не смогла бы сделать. Может, дело в том, что я просто слишком слабая — но я не могла пока справиться со всем, я просто… может, я чувствовала, что время еще не пришло. Время чего? Впрочем, дело в том, что время все еще бежало очень быстро. Оно приближало меня к кульминационному моменту. или к моменту истины, можно называть как угодно. Так или иначе, суть в одном — я приближалась к тому мгновению, когда жизнь снова изменится. К глобальной встряске. Потому что, если снова смотреть правде в глаза, только встряска могла бы привести меня в чувство. И если бы кто-нибудь спросил меня, когда именно все для меня изменилось и приняло верные очертания, я бы сказала — это случилось тринадцатого декабря 1986-го года.
