Call My Name (Позови меня)

Стайлз ложится спать, уверенный, что не будет посвящать Питеру время ни днем, ни ночью. Когда он «просыпается» во сне, в коридоре, то просто сидит на месте. Он не поддастся странной подсознательной связи с каким-то убийцей. Он просто будет сидеть здесь, пока не проснется. В конечном счете, это срабатывает, и он чувствует себя так, словно не спал вовсе. Стайлз постоянно мерзнет, неприветлив с отцом и не разговаривает ни с кем в школе. Том уже привык к его переменам настроения, поэтому не делает никаких замечаний по этому поводу, только рассказывает, что узнал о Питере Хейле — на данный момент он находится в Фолсомской тюрьме в Калифорнии, вместе с сокамерником, и ожидает суда. Это должно было помочь Стайлзу, но на самом деле от этого все становится только страннее. Он размышляет над тем, насколько стремно то, что он предпочел бы иметь настоящую мысленную связь с серийным убийцей, чем узнать, что его разум снова шутит над ним. Его это злит и, когда засыпает, он все еще злится, бесконечно долго сидя в коридоре. Соблазн пройти дальше и увидеть Питера практически непреодолим. Но Стайлз сопротивляется, так как может себя контролировать. Он не обязан сдаваться собственной болезни. Он дойдет до горького конца. Даже слушая, как одинокий и растерянный Питер его зовет, он не двигается, ненавидя каждую минуту ожидания. Следующий день ничем не лучше, и его отец, очевидно, волнуется. После многих лет тренировок, он достаточно хорошо умеет скрывать свое состояние, поэтому пытается, как может, отвлечь себя на домашнее задание, компьютерные игры и пармезан из курицы на ужин. Но когда он засыпает, и снова видит тот же сон, тот же коридор, и слышит Питера, то больше не выдерживает. Он несется по коридору, проходит сквозь стекло и кричит: «Чего ты от меня хочешь?!» Питер смотрит на него из угла, распахнув глаза. Затем он опускает голову, так что волосы падают ему на лицо. — Помоги мне, — шепчет он. — Помоги мне. Гнев мгновенно исчезает из Стайлза, и он сползает по стенке, садясь на пол. —Я не могу тебе помочь, — наконец говорит он. — Я не могу помочь даже себе! Питер с трудом подходит к нему, садится рядом и кладет голову ему на колени. Стайлз смотрит на него и вздыхает, затем проводит рукой по волосам Питера. Тот одобрительно мурлычет. — Я не могу понять, что происходит, — говорит Стайлз. — Как я могу видеть во снах кого-то, кого прежде не встречал? — Это не сон, — бормочет Питер. — Душевная связь. Не сон. — Душевная связь? — хмурится Стайлз, — Что… ладно, это идиотский вопрос. Думаю, все ясно из названия. Ладно, хорошо. Как у меня может быть душевная связь с кем-то, кого я не встречал? — Встречал. Ты был ребенком. А потом уехал. Я ждал, — Питер закрывает глаза, — Ждал тебя. И ты пришел. Стайлз рад, что Питер говорит с ним, но то, о чем рассказывает, вовсе не помогает. — О. Я… Я этого не помню. У меня мало воспоминаний из детства. Но, эм, я тебе верю. В смысле… Мне снилось много снов про тебя… Про пожар. Питер тихо рычит, заметно напрягаясь, но расслабляется, когда Стайлз проводит рукой по его волосам. — Но я просто… Это просто мой разум издевается надо мной, — говорит Стайлз. — На самом деле это все нереально. Даже ты, скорее всего, не реален. Если я и встречал тебя, когда был младше, как я могу видеть сны про тебя взрослого, тебя… такого? — он качает головой. — Это не реальность. Мне нужно это остановить. Я просто не знаю, как. Питер садится прямо и хмурится. — Почему ты так считаешь? — спрашивает он. — Потому что да ладно, чувак, почему бы я… почему хоть что-то из этого… как… — Стайлз кусает губу, расстроенный. — Потому что я псих, ладно? Потому что я видел то, чего нет, с самого детства. И чем это отличается от остальных моих глюков? — Ничем, — говорит Питер, — Все это реально. Все. — Нет. — Да, — отвечает Питер, уверенно смотря ему в глаза. — Нет! — Стайлз отталкивает его от себя и вскакивает на ноги. — Не говори так, не смей так, блять, говорить. Ты… ты понятия не имеешь, как трудно мне с этим жить, каково это — сомневаться во всем, что видишь или слышишь, или думаешь. Ты — просто шутка моего ебанутого мозга, и я просто… Я просто не понимаю, почему мой проклятый мозг настолько меня ненавидит, но ты… просто никогда больше со мной не разговаривай. Я не хочу видеть тебя во снах, я не хочу быть связанным с твоей проклятой душой, я… Я не хочу ничего из этого! Просто оставь меня в покое! Питер все еще просто смотрит на него. — Я не могу, — наконец говорит он. — Ты мне нужен. — Ну разумеется! — горько смеется Стайлз и оседает на пол. — Я даже не знаю, что из этого безумнее: что мое долбанутое подсознание нуждается в моей помощи, или же серийный убийца, сидящий в тюрьме. И с чего мне начать? Мой отец узнавал о тебе, к слову. Я знаю, что ты в Фолсоме, и я знаю, что все совершенно не так. Питер качает головой. — Это все ложь. Они стерли информацию обо мне. И посадили сюда, — он показывает рукой на пространство вокруг. — Ты — единственный, кто может помочь. А потом, когда я выберусь отсюда, я помогу тебе. Стайлз смотрит на него, его глаза щиплет из-за подступающих слез. Он не будет спрашивать. Черт побери, нет. Он не хочет знать и не станет спрашивать. — Как? Питер наклоняется к нему. Его губы прикасаются к губам Стайлза, заставляя его вздрогнуть. — Все это реально, Стайлз, — шепчет Питер, и Стайлз просыпается, запутавшийся в простынях и мокрый от пота. Он откатывается на бок и сворачивается в кокон, дрожа, неспособный заснуть всю оставшуюся ночь. ~ ~ ~ ~   Стайлз не может продержаться и двух минут, не вспоминая ощущение от поцелуя с Питером и слова «все это реально», словно тот мог знать, о чем говорит. Стайлз не идиот, а еще он читает много фантастики и мистики. Разумеется, ему приходило в голову, что он особенный, способный видеть то, что не могут другие. Разумеется, он рассматривал возможность, что его монстры реальны. В тринадцать лет он проходил через стадию, в которую верил, что он хранитель жизни на Земле, брошенный на произвол судьбы. Проблема в том, что каждый раз, когда он верил в подобное, мозгоправы хмурились еще сильнее, а отец выглядел намного более уставшим. Фраза «типичная мания величия» была произнесена как минимум дважды. Чем старше он становился, тем лучше понимал, насколько безумно звучит его вера в собственную исключительность. Кроме того, у него никогда не было никаких доказательств. Когда ему было четырнадцать, по указанию терапевта он вел дневник обо всем, что видел. И было достаточно легко установить, что старая миссис Джонс, выглядящая как монстр, была на самом деле приятной старушкой с шестью внуками, которая делала потрясающие черничные маффины. Было легко узнать, что его учитель английского, кажущийся ему злобным зомби, любил свою жену, относился ко всем с уважением и никогда не получал штрафов даже за парковку. Так что он просто решил забыть об этом, забыть детский бред о том, что он избранный, и это сделало жизнь проще. Просто признать, что монстры нереальны, что у него поехала крыша, и игнорировать свои видения. Ему не нужно об этом волноваться. Даже если в лесах бродит какой-то опасный монстр, это не его проблема. И уж тем более, это не его проблема, если какой-то серийный убийца гниет в Фолсоме. Почему его должна волновать его судьба? В Стайлзе нет ничего особенного, никакой сверхъестественной связи с человеком, нуждающимся в его помощи. Питер в его голове нереален. Убежденный в этом, он говорит своему психиатру, что у него проблемы со сном после переезда. Он не рассказывает о снах, просто говорит, что ему снятся кошмары. Психиатр, которому, очевидно, совершенно не хотелось читать толстую пачку медицинских записей из Миссулы, сразу выписывает Стайлзу рецепт на Золпидем и предупреждает, чтобы он не принимал его вместе с алкоголем. Стайлз напоминает, что ему только семнадцать, и доктор спрашивает: «Я, по-твоему, вчера родился?», за что зарабатывает в глазах Стайлза немного уважения. Стайлз уже принимал Золпидем прежде, пока паническая атака в школе не разрушила его жизнь, и знает, что после него он не способен вспомнить свои сны. Так что он может посещать придуманного Питера сколько угодно, покуда ему не придется разбираться с этим на следующее утро. Проблема только в том, что после этого он не слишком уверенно стоит на ногах и чувствует себя слегка одеревеневшим, пока не выпьет несколько чашек кофе (и дополнительный Аддерал). Именно поэтому он перестал принимать Золпидем в Миссуле. Его оценки на первых двух уроках в день медленно становятся все хуже. К счастью, в этой школе каждый день разное расписание, так что вместо драматического провала в двух конкретных уроках, он просто будет немного хуже во всех. С этим он справится. Так что он засыпает почти всю историю, записывая что-то невнятное, пока не видит снова побитого Скотта. Но это не только физические повреждения. Сам не зная, как, он понимает, что видит его душу. Именно она побита и изранена, и выглядит так, словно Скотт старательно сшивал ее обратно по кускам множество раз. Стайлз размышляет о том, как добр был Скотт к нему, и не исходит ли это из жизненного опыта. Он умудряется пережить первую половину дня. Во время обеда все говорят о спорте, и он просто молча слушает, выпивая еще несколько кружек кофе. К концу учебного дня, на уроке английского, учительница решает назначить им коллективный проект. Стайлз их ненавидит, особенно сразу после перехода. Они проходят Шекспира, поэтому им надо выбрать одну из его пьес и переписать ее так, словно действие происходит в современном мире. — Разделитесь в группы по четыре человека! — говорит учительница классу. Стайлз оглядывается вокруг, мечтая о том, чтобы здесь был Скотт, который, без сомнений, взял бы его к себе. Он не знает остальных так хорошо, так что, очевидно, не может полагаться на… — Стайлз, сюда! — слышит он голос, и оборачивается на Эллисон, которая машет ему рукой, радостно улыбаясь. Он неуверенно указывает на себя, словно она могла звать другого Стайлза. Эллисон снова машет ему, так что он хватает сумку и идет в противоположный конец кабинета, где сидят также Лидия и Айзек. — Тебе повезло, Лидия — самый умный человек в классе, — говорит ему Айзек. Лидия надменно фыркает. — Это не означает, что я буду делать всю работу. — Нет, ты просто скажешь нам, что нужно делать, — говорит Эллисон, смеясь. — Какую пьесу хочешь выбрать? «Укрощение строптивой»? — Слишком часто используется, — говорит Лидия. — По ней даже есть фильм. Нет. Мы возьмем «Двенадцатую ночь, или Что угодно?». — Которую из них? — спрашивает Айзек. Лидия разочарованно смотрит на него. — Это и есть название. — Я… — Стайлз открывает рот, затем закрывает. Лидия смотрит на него. — Я ненавижу сюжетную линию Мальволио, — говорит он, напрягаясь. — Он отвратителен. — Признаю, это неприятное занятие, но подумай о том, как это можно исправить, — говорит Лидия. — Мы могли бы превратить это в историю о запугивании в интернете. — Да, но… — Стайлз решается совершить прыжок веры. — Как человек, с которым подобное действительно случалось, я действительно не хотел бы этого делать. Разве что если мы представим людей, которые занимаются подобным, как последних сволочей, которыми они и являются, вместо того, чтобы делать это смешным. — Почему бы нам не взять «Ромео и Джульетту»? — вмешивается Эллисон. — Но вместо двух враждующих семей, мы могли бы сделать Ромео девушкой, и рассказывать о гомофобии. — Звучит неплохо, — говорит Лидия, и они начинают это обсуждать, к радости Стайлза забросив тему интернет-запугивания. Им надо сыграть один акт и написать о том, как, по их мнению, будут развиваться события дальше, за неделю. Они договариваются встретиться у Эллисон в пятницу после школы. — Я могу подвезти тебя, Стайлз, — добавляет Лидия. Стайлз кивает и благодарит. ~ ~ ~ ~   — Как я вижу, ты попросил доктора Мелчера выписать тебе Золпидем, — говорит Моррелл меньше чем через две минуты после начала встречи. Стайлз пожимает плечами. — Мне не очень хорошо спалось. — Бессонница? Или кошмары? — Просто странные сны, — отвечает Стайлз. Он не станет рассказывать этой женщине о том, что ему снова и снова снится серийный убийца, которого он никогда не встречал. — Я не очень хочу об этом говорить. Толкование снов — брехня. — И да, и нет, — говорит Моррелл, — Я согласна с тем, что большинство снов — просто набор случайным образом перемешанных воспоминаний, но повторяющиеся сны — это признак серьезной проблемы, которую пытается решить твой мозг. — Я не говорил, что у меня повторяющиеся сны. — Разве это не так? — спрашивает Моррелл. Стайлз молчит. — Я спрашиваю потому, что у тебя уже много лет бывают кошмары, но ты впервые попросил выписать снотворное. — Не впервые. Я принимал его, когда мне было пятнадцать. — Да, но это было из-за рекомендации доктора, а не по твоей просьбе. Стайлз отмечает, что если доктор Мелчер не потрудился прочитать его записи, то Моррелл, очевидно, все же осилила. Он не уверен, раздражает его это, или впечатляет. — Ладно, да. Мне постоянно снятся сны о тюрьме, в которой сидят монстры. Они меня пугают, так что я пытаюсь их избежать. — Что, по-твоему, они значат? — Что у меня психическое расстройство. Моррелл слабо улыбается и не спорит. — Тюрьма может значить, что ты чувствуешь себя пойманным. Это так? Стайлз снова пожимает плечами. — Не больше, чем обычно. В любом случае, сам я не сижу в клетке, так что вряд ли смысл в этом. — Так что же тогда делает их хуже обычных кошмаров? Настолько, что ты просишь выписать тебе лекарство, хотя обычно отрицаешь свою потребность в них? Моррелл умнее, чем выглядит, так что Стайлзу она не нравится все больше. Но он вспоминает все те моменты, когда отец советовал ему рассказывать хоть что-нибудь мозгоправам, чтобы они могли помочь. — Там, во снах, есть человек. Он меня знает. И он… Он пытается убедить меня, что мои, ну, знаете, галлюцинации, реальны, — Моррелл хочет что-то сказать, и Стайлз прерывает ее. — Я знаю, что означают голоса в голове, и знаю, что они должны просто заткнуться ко всем чертям. Так что я решил принять Золпидем, чтобы проверить, смогу ли я прервать цикл и перестать видеть этот сон снова и снова. — Какой он? Человек из снов. — Ну, просто какой-то мужик, — говорит Стайлз, потому что не имеет ни малейшего желания получить новый диагноз вроде психсексуального расстройства. — Ты его знаешь? — Нет, — говорит Стайлз, и затем повторяет: — Просто какой-то мужик. — Ученые считают, что мы можем видеть во снах только тех людей, которых видели прежде, — говорит ему Моррелл, — Что мы не можем придумывать новых. — Их проблемы, — говорит Стайлз. — Можем мы поговорить о чем-нибудь еще? — Конечно. У тебя были какие-нибудь галлюцинации в последнее время? — Нет, — врет Стайлз. — Панические атаки? — Только одна. Я выровнял дыхание и успокоился. Все было нормально. Даже не пришлось принимать Ксанакс. — Хорошо, — Моррелл записывает что-то. — Какие-нибудь интересные планы на выходные? Стайлз подозрительно на нее смотрит, но говорит: — В пятницу вечером я иду в гости к другу. Для работы над школьным проектом. — Ждешь этого? — Да, полагаю. Мне нравятся местные люди. Моррелл расспрашивает его об одноклассниках, расписании и уроках. Стайлза это устраивает. Он не делится тоннами информации, но его и не раздражают подобные темы. Моррелл снова поднимает тему снов только к концу приема. — Как долго ты планируешь принимать Золпидем? Стайлз пожимает плечами. — Не знаю. Мне выписали двадцать таблеток, так что, полагаю, посмотрю по своему самочувствию. — А если сны не прекратят появляться? — спрашивает Моррелл. — Ты кажешься убежденным в том, что кем бы ни был этот таинственный человек, он может стать причиной психотического эпизода, убеждая тебя в реальности твоих галлюцинаций. Стайлз смотрит на нее. — Да, меня это волнует. Если сны продолжатся, я расскажу своему настоящему доктору о них, и послушаю то, что он скажет, — он встает, вешает рюкзак на одно плечо и выходит из кабинета. ~ ~ ~ ~   Стайлз мгновенно понимает, что ему не нравится дом Арджентов. Его галлюцинации обычно ограничиваются видимыми предметами, однако время от времени какое-то конкретное место вызывает что-то вроде эмоциональных галлюцинаций. Так и с этим домом. Несмотря на то, что он просторный и чистый, он кажется темным и затхлым. Впрочем, это объяснимо. Стайлз помнит, что тетя и мать Эллисон погибли в прошлом году. Но странным ему кажется и то, что нигде нет их фотографий. Только несколько снимков Эллисон, но никого больше. Стайлз помнит мрачные месяцы после смерти матери, когда ее фотографии висели везде. Он терпеть не мог на них смотреть, но и не мог заставить себя их снять. Так было до переезда в Денвер, пока большая их часть не оказалась в комнате у отца. Впрочем, это не то, о чем стоит спрашивать, так что он просто сидит за кухонным столом вместе с тремя подростками. Они говорят о Ромео и Джульетте. У Лидии куча идей о том, как современный мир изменил бы историю. Айзеку интересно, что будет, если Джульетта напишет Ромео смс: «какого черта, я не мертва!» Стайлз согласен с тем, что это сделало бы историю намного лучше. Они начинают выбирать, какую сцену будут играть, и кому какие роли достанутся (ни Стайлз, ни Айзек не заинтересованы в главной роли, так что Эллисон и Лидия будут играть несчастных любовниц), когда входная дверь открывается, и двое мужчин заходят в комнату. Стайлз узнает Криса Арджента, так как видел его фотографию вместе с Эллисон, и тот выглядит совершенно обычно, кроме одной детали: петли на шее. Она сделана из старой, потертой веревки, и сильно выделяется на фоне белоснежной рубашки с треугольным вырезом и джинсами. Он теребит ее, натирающую ему шею, словно чувствует, хотя и не осознает, что она есть. Стайлз смотрит на него с отстраненным интересом, пытаясь вспомнить значение Висельника в картах таро. Предательство? Изменения? Нерешительность? В любом случае, что-то не дает Крису Ардженту спокойно жить. Но он забывает об этом, как только видит второго мужчину, потому что он просто отвратителен. Он выглядит, как типичный зомби, даже пахнет, как разлагающийся труп; его одежа разваливается, а на лице видны голые зубы. Стайлза пробирает озноб, и он закрывает глаза, пытаясь отогнать видение. Это не реально. Это не реально. Ничего из этого не реально. — Привет, дедушка, — говорит Эллисон, энтузиазм весьма очевидно исчезает из ее голоса, и когда Стайлз снова открывает глаза, перед ним всего лишь старик, отдаленно напоминающий Джона Маккейна. — Привет, пап, — добавляет она чуть более радостным тоном. — Здравствуйте, мистер Арджент, — говорит Лидия с улыбкой. — Привет, Лидия, Айзек, — Крис открывает холодильник и достает пиво. Затем смотрит на Стайлза. Петля исчезла. — Новый друг? — Да, это Стайлз, — говорит Эллисон. — Он переехал из Монтаны несколько недель назад. — Рад познакомиться, — говорит Стайлз. — Мм, — говорит Крис, без особого интереса. — Я буду работать в подвале, Эллисон, — говорит он и уходит из комнаты. Джерард, с другой стороны, улыбается компании. — Чем заняты, детишки? — Проект по английскому, — говорит Эллисон, — Шекспир. — А, Бард. Какая пьеса? — Ромео и Джульетта, — говорит Лидия. — Хм, — говорит Джерард, задержав ненадолго взгляд на Эллисон. — Ну что ж, развлекайтесь, — говорит он, и уходит вслед за Крисом. Стайлз хмурится ему вслед, но все же сдерживает себя от вопросов. К его удивлению, Эллисон замечает его растерянный вид и говорит: — Моя, эм… Моей маме не очень нравился Скотт. Полагаю, у нас происходило что-то схожее с Ромео и Джульеттой. Дед наверняка просто волнуется обо мне, вот и все. — О, — говорит Стайлз, моргая, затем секунду спустя снова: — О, — когда понимает. Матери Эллисон не нравился Скотт, а затем ее мать была убита. Стайлз предполагает, что это имеет большое отношение к тому, почему Эллисон порвала со Скоттом: возможно, ей казалось предательством, что она продолжает с ним встречаться. Всем ясно, что это не та тема, над которой кто-нибудь захочет долго размышлять, поэтому Лидия снова начинает прорабатывать диалоги, и вскоре все об этом забывают. ~ ~ ~ ~   Время от времени Стайлз задумывается о том, как влияет его СДВГ на остальные психиатрические проблемы. Ему было бы намного легче, будь он способен просто забивать на многие вещи. Но он не может. Как только появляется вопрос, на который он хочет получить ответ, это полностью занимает все его внимание, и он не может успокоиться. Из-за этого он становится нервным. Это практически больно. Именно поэтому он сидит в отделении полиции за столом отца и пытается подобрать пароль. Он просто хочет узнать больше о Арджентах, вот и все. Настоящие документы, а не всякая хрень от корреспондентов. Он зашел, чтобы отдать отцу ланч, который тот «забыл» забрать, и узнал, что Том временно вне офиса. Он стал ждать, и его посетила идея. Стайлз думал, что знает его пароль — Том не менял его много лет — но обычный «Claud1a» не подошел. Иногда ему кажется забавным, что его отец считает пароль в виде имени покойной жены трудным, заменив i на 1. Возможно, он, наконец, придумал что-то получше. Или нет. Возможно, он наконец-то стал двигаться дальше после смерти Клаудии. Стайлз кусает губы, уставившись на экран. Даже пробовать другие пароли кажется предательством. Том не стал бы использовать имя Мелиссы, правда? Они ходили только на одно свидание. Он все же пробует. Mel1ssa, потому что его отец человек привычки. Он ест один и тот же завтрак десять лет и заказывает одно и то же каждый раз, когда они идут в МакДональдс. Mel1ssa тоже не подходит, и Стайлз чувствует облегчение, а минуту спустя понимает, что он идиот. Возможно, отец действительно справился с ее смертью. В любом случае, Клаудия — не самый главный человек в его жизни. Он набирает St1les. Пароль подходит. Он гордится отцом (и, честно говоря, St1les намного труднее угадать, чем Claud1a, так как это не настоящее имя), но в то же время чувствует себя виноватым. Его всегда тревожило, сколько сил тратит на него отец из-за болезни. И вот он здесь и сейчас, снова из-за болезни, за его компьютером. Этого практически хватает для того, чтобы заставить Стайлза встать и отойти от компьютера. Практически. Потому что Стайлз не так уж и много вещей ненавидит больше, чем загадки, которые не может решить. Он набирает «Арджент» и начинает читать. Первое, что он замечает — смерть Виктории сильно отличается от прочих, и, по крайней мере, один детектив считает, что она не имеет отношения к остальным. Покуда остальные выглядели так, словно были убиты диким животным, ее смерть была быстрой и чистой: один точно нанесенный удар ножом в грудь. Ее тело было найдено в доме, в отличие от остальных жертв, практически все из которых были найдены на улице, кроме одного мужчины, убитого в магазине техники. Дальше он находит увлекательное дело о Кейт Арджент и поджоге дома Хейлов. Он помнит заголовок о ее оправдании, поэтому потрясен очевидностью ее вины. Это подтверждают показания учителя химии, который помогал ей готовить незаметный катализатор. Полиция не смогла установить мотив, но доказательства были. После ее смерти они просто забросили дело. Стайлз прикусывает губу, размышляя над новой информацией. Ему казалось, что после ее смерти это не имело особого значения. Но если Питер Хейл стал охотиться на людей, убивших его семью — и быстрое изучение дела о поджоге это подтверждает — то зачем молчать об этом? Без сомнений, кем бы ни был адвокат Питера, он захотел бы повлиять на решение судьи при помощи подобной информации. Документы из суда должны быть в открытом доступе, так что чисто из любопытства Стайлз хочет почитать о деле между штатом Калифорния и Питером Хейлом. К его удивлению, он не находит ничего. Нет никаких документов из суда с именем Питера Хейла в них. Должно было быть хоть что-то. — Они стерли информацию обо мне, — всплывают у него в памяти слова Питера. — Посадили сюда, — вопрос в том, кто такие «они»? Стайлз ищет документы по Питеру, думая, кто же смог его поймать, так как в статье не было никаких деталей. Но даже полицейские файлы не очень подробны. Питер был задержан в собственном доме Джерардом Арджентом и… Скоттом МакКолом. Он смотрит на экран с раскрытым ртом. Он мог понять, как с этим связан Джерард — убитые женщины были его дочерью и (возможно) племянницей. Но Скотт? Какое отношение он, черт побери, может к этому иметь? Ему вспоминается Скотт, окровавленный и сломленный; то, как он смотрит на Эллисон и нервно ждет ее смс, и как смотрит на лес, словно там есть что-то, недоступное глазу. Какого черта вообще происходит?