Call My Name (Позови меня)

К тому моменту, как они приходят к Мелчеру в офис, Стайлз ужасно подавлен. Это вечер следующего дня. Расписание доктора было полностью забито, но он согласился принять их в конце дня. Так что только в полшестого Стайлз наконец садится на диван в кабинете врача и пытается не выглядеть слишком печально. Он попросил отца рассказать все за него. Он старается, он правда старается, но ему просто не хочется объяснять врачу, как сильно он съезжает с катушек. Так что Том объясняет, а Мелчер сидит и хмурится с умным видом. Когда Том заканчивает свой рассказ, он говорит: — У тебя впервые настолько масштабные галлюцинации, да? Стайлз кивает, уставившись на свои руки. — Да. — Ты знаешь, как это началось? Стайлз медленно вздыхает. — Нет. В смысле, наверное… У меня были… Не знаю, как их назвать — сны или галлюцинации. Чаще всего по ночам. Так вот, там был чувак, который рассказывал мне обо всем этом, о том, что… Что видения реальны, и так далее. Мелчер кивает, продолжая хмуриться. — Этот человек говорил тебе сделать что-то? — Эм… Да, — он прокашливается, — В городе были люди, которых он считал врагами. Люди, которых я встречал. Он хотел, чтобы я за ними шпионил и, эм, так далее. — Он когда-нибудь просил тебя кому-нибудь навредить? — Нет. Мелчер все еще кивает. — Звучит как классический пример шизофренического бреда, — говорит он, и Стайлз напрягается. — Лекарства, которыми ты сейчас пользуешься, контролируют галлюцинации, но не могут действовать в качестве антипсихотиков. Думаю, надо добавить что-то новое. Сейчас на рынке появилось очень многообещающее лекарство, однако у него имеются побочные эффекты, поэтому его прием начинают осуществлять только с малых доз. Лучше всего было бы положить тебя в больницу, пока мы не выясним точную дозировку, которая будет работать. Стайлз опускает голову и кивает, пытаясь проглотить противный комок в горле. — Хорошо. Том кладет руку ему на плечо. Не то, чтобы психиатрическая госпитализация для них что-то новое, но он знает, как сильно ее ненавидит Стайлз. — Я могу позвонить Мелиссе, возможно, она сможет достать тебе комнату с хорошим видом, — в шутку говорит он, пытаясь прибодрить Стайлз. — Кстати об этом, — говорит Мелчер, — В Бейкон Хиллс есть психиатрическая больница под названием «Дом Эха», которая очень хорошо заботится о своих пациентах. Я позвоню им и спрошу, можем ли мы тебя туда положить. — Ладно, — говорит Стайлз, думая о том, стоит ли ему поискать отзывы о этой клинике в интернете, но не находит в себе сил. Он знает, что его отец прежде изучал больницы, в которые его должны были положить, но только когда это не было срочно. Когда ему впервые назначили антипсихотики, он лежал в одной из лучших больниц в стране. — Здравствуйте, Аннета, это доктор Мелчер, могу я поговорить с приемным отделением? Разумеется, — долгая пауза. — Да, это доктор Мелчер, мне нужно госпитализировать пациента. Пре… — он запинается на имени. — Презмеслав, — говорит Том. Мелчер повторяет за ним. — Презмеслав Стилински, — он дает остальную необходимую информацию, кивает несколько раз, делает несколько заметок. — Да, скажите доктору Сэмюэльсу, что я пришлю ему рецепт по факсу. Спасибо, — он вешает и говорит, — Мы приготовим для тебя комнату. Иди домой, собери вещи, перекуси. Ты окажешься в своей палате много позже ужина. — Хорошо, — говорит Стайлз, вставая. — Спасибо, доктор, — добавляет Том, пожимая Мелчеру руку. Стайлз молчит по пути домой. Он не знает, что ему сказать, и надо ли ему что-нибудь говорить. Он просто хочет залезть под кровать и не вылезать, пока все не закончится. Он вспоминает, что отец говорил ему про свое свидание с Мелиссой. — Прости, что помешал твоим планам. Том качает головой. — Стайлз, ты же и так знаешь, что я скажу. Стайлз вздыхает. — Что я болен, поэтому это не моя вина. — Вот видишь, — говорит Том, сжимая его плечо. — Это тоже самое, как если бы у тебя был рак и тебя направили на химиотерапию. Ты бы не стыдился этого, так? — Так. — И твои одноклассники бы побрили головы в знак солидарности, — говорит Том. — Тут то же самое. Я знаю, что на психических болезнях стоит позорное клеймо, но это просто болезни. И ты идешь в больницу, чтобы тебе стало лучше. Они подъезжают к дому. — Кроме того, я может возьму несколько дополнительных смен, заработаю побольше денег и сходим тогда с тобой на матч Метс*, когда тебя выпишут. — Скорее Янкиз*, — говорит Стайлз, усмехаясь, и выходит из машины. Он идет к себе в комнату и собирает одежду — удобные домашние штаны и несколько футболок — в сумку вместе с остальными туалетными принадлежностями. У каждого из психиатрических отделений, в которых он бывал, были свои правила по поводу вещей, которые можно с собой брать. Если что, он просто отдаст отцу все запрещенное. Так что он кладет в сумку еще и свой ноутбук, несколько книг и подушку. Когда он спускается вниз, отец дает ему сэндвич, который Стайлз жует как можно быстрее. — Они могут попросить твою историю болезни… — говорит Том и идет к себе в кабинет. — Я пока положу свои вещи в машину, — Стайлз выходит на улицу, и замечает, что Скотт на своем велосипеде подъехал к его дому. — Привет, — говорит он, нервно сжимая в руках подушку. — Привет! — Скотт, как обычно, светится энтузиазмом, — Прости, что приехал без предупреждения, я написал тебе, но ты не ответил, так что я решил, что у тебя, наверное, разрядился телефон, короче, зацени, я достал новую… — он замолкает, заметив подушку и сумку в руках Стайлза. — Ты куда-то уезжаешь на выходные? — Я, эм, — Стайлз косится на отца, выходящего из дома. Он знает, что его отец не будет осуждать его за что-либо, что он скажет сейчас, но ему хочется, чтобы Том мог им гордиться. В этом нет его вины. И Скотт — его друг, лучший из всех, что у него были. — Мне надо лечь в больницу на несколько дней. — О боже, ты в порядке? — спрашивает Скотт, удивленно распахнув глаза. — Да, просто… — Стайлз глубоко вздыхает. — У меня проблемы с галлюцинациями и прочим. Из-за этого у меня и бывают панические атаки. Они хотят попробовать применить новое лекарство, но это безопаснее делать в больнице. — О, ясно, — говорит Скотт. Он выглядит неуверенно, но не смотрит на Стайлза, как будто он с минуты на минуту что-нибудь взорвет или на кого-нибудь набросится, как обычно смотрят люди. — Может, мне навестить тебя на выходных? — Я не очень хочу… чтобы меня кто-нибудь там видел, — признает Стайлз. — Да и это ненадолго. Два или три дня, наверное. — Хорошо, так что когда ты выйдешь, у меня все еще будет это, — Скотт показывает ему компьютерную игру, — Так что позвони мне, когда освободишься. К тому времени я уже стану настоящим мастером в ней и оставлю тебя позади. Стайлз улыбается. — Мы еще посмотрим. Скотт хлопает его по плечу. — О, здравствуйте, мистер Стилински! Я скажу маме, что вы передавали ей привет. До свидания! — он садится на велик и уезжает. Стайлз закидывает вещи в машину и садится на переднее сиденье. — Я знаю, я знаю, ты мной гордишься и все такое, — говорит он, когда его отец садится на место водителя. — Не начинай. — Хорошо, не буду, — Том ерошит ему волосы и бросает тему. Доктор Мелчер дал им адрес Дома Эха, и ехать не очень далеко. Стайлза напрягает это здание. Все остальные психиатрические отделения, в которых он был, являлись пристройкой к большéй больнице. А это место, огороженное витыми железными воротами и стенами, увитыми плющом, стояло само по себе. — Ладно, я просто скажу прямо, — говорит Стайлз, заметив такое же сомнение в глазах отца, — Мне не нравится эта атмосфера лечебницы Аркхем**. Том вздыхает. — Я признаю, что здание выглядит старовато, но… Бейкон Хиллс намного меньше Денвера. И даже Миссулы. Кроме того, доктор Мелчер не посоветовал бы что-то плохое. Наверняка внутри все выглядит получше. Как оказалось — нет. Передние двери открывались в огромное лобби с огромной люстрой под потолком, и все вокруг будто было окрашено в сепию. И было что-то такое здесь, из-за чего он чувствовал себя неспокойно, хотя и не мог выразить словами. Это место просто казалось плохим, словно что-то гнило где-то глубоко внутри, отравляя воздух. Но Стайлз держал рот на замке даже когда его отправили в «приемный кабинет», похожий на сцену из старого триллера. По крайней мере его отец выглядел настолько же неуверенно, так что его реакция не была построена на одном только психозе. Лучше, чем ничего. Доктор уныло вещает о новом терапевтическом методе и групповой терапии, и о том, что психиатр Стайлза уже их проводит (“Какое счастье” комментирует Стайлз, и Том не сдерживает смешка), а затем их проводят к его палате. Медсестра просматривает его вещи, и говорит ему переодеться в одежду, которую он принес с собой. Затем она дает ему пару тапочек и забирает обувь. Она отдает ноутбук Тому, но оставляет книги. — Никаких телефонов, — добавляет она. Стайлз напряженно прижимает к себе мобильник. — В смысле? — спрашивает он, печально косясь на отца. Доктор сразу же вмешивается. — Пока ты здесь, мы хотим, чтобы ты сфокусировался на лечении. Это часть терапевтического метода. Разумеется, ты сможешь позвонить отцу в любое время, когда захочешь, и он тоже сможет узнавать, как у тебя дела. Но мы не допускаем использования чего-либо с подключением к интернету. Стайлз скулит, но они твердо стоят на своем, и его отец, очевидно, не считает, что с этим стоит спорить. Так что Стайлз отключает телефон, чтобы батарея не разрядилась, и отдает его отцу. — Я поговорю с тобой завтра, хорошо? — говорит тот и обнимает Стайлза, который изо всех cил прижимает его к себе, с трудом сдерживая себя от того, чтобы начать умолять отца забрать его отсюда. Это место не может быть настолько плохим, как ему кажется. Он просто напуган и волнуется. Его отводят в комнату, где на соседней кровати уже лежит молодой парень. Он приветствует Стайлза, но не кажется особенно разговорчивым. Стайлз плюхается на кровать и ему мгновенно становится до смерти скучно. Он всегда ненавидел это в психиатрических отделениях. Конечно, он видится с доктором, и есть несколько терапевтических сессий в день, но большую часть времени ему совершенно нечем заняться. Так что иногда он чувствует себя побитой собакой. А иногда новые препараты взаимодействуют с Аддераллом, и от этого становится еще хуже. Но пока что Аддералл работает, и он читает книгу, лежа на кровати. Вечером ему надо принимать препараты, и человек заходит в палату. По крайней мере, Стайлзу кажется, что это человек. Два метра в высоту, с огромными широкими плечами, красной кожей и черными глазами. От него во все стороны исходит дым. Он выглядит, как живое воплощение демона, и Стайлзу хочется спрятаться под кроватью. — Лекарства, — рычит демон, и протягивает Стайлзу маленький бумажный стакан. Стайлз с трудом заставляет себя дышать и фокусируется на маленьких таблетках, прикрыв глаза, когда Сатана отходит к его соседу по палате. Когда он снова открывает веки, демон становится человеком, коренастым, но не огромным, с ежиком из волос и в белой форме. Стайлз делает глубокий вдох. — Что это за таблетки? — спрашивает он. — Мне не назначали никаких новых лекарств, а Эффексор и Аддералл принимаются с утра. — Это то, что сказал принять доктор, — говорит санитар. — Да, я уже понял, но мне хотелось бы знать, что я принимаю, эм… — Стайлз смотрит на бейджик, — мистер Брунски. — Ты примешь все что угодно, нравится тебе это или нет, — говорит Брунски, — Если хочешь, я могу запихнуть их тебе в глотку. — Слушай, это вполне себе обоснованный вопрос, — говорит Стайлз, но замечает испуганный и встревоженный взгляд соседа. Он хватает стакан и говорит: — Я позвоню отцу и попрошу его узнать. — Хорошо, Драко, — говорит Брунски, и Стайлз глотает таблетки. — Открой рот. Стайлза раздражает несправедливость происходящего, но он открывает рот и показывает, что действительно проглотил все таблетки, после чего откидывается на кровати, сложив руки на груди. — Не спорь с Брунски, чувак, — говорит потом его сосед. — Он накачает тебя галоперидолом и вырубит электрошокером. — Это было бы немного чересчур… А что, если бы у меня была аллергия? — А она у тебя есть? — Нет, но могла быть, — злится Стайлз, затем вздыхает. — Я Стайлз, кстати. — Оливер. Из-за чего ты здесь? — Параноидальный бред. Так что ему повезло, что я не решил, что он пытается меня отравить, будучи частью заговора против меня. Ты? — Биполярное расстройство, прошел через маниакальную стадию, которая закончилась мной, раздевающимся до гола посреди продуктового магазина, где меня и арестовали. Это было шесть недель назад. — Шесть недель? Боже, — Стайлз чувствует себя дико уставшим. —Угх. Что за хуйню они мне дали? — Седативные. Они всегда дают их на ночь. Не хотят, чтобы кто-то здесь шастался. То есть, стандартный коктейль галоперидол-диазепам, плюс новый антипсихотик, на который они тебя сажают, и твой старый антипсихотик, чтобы с него снять. Четыре таблетки в сумме. — Просто прекрасно, — Стайлз с трудом сдерживает зевоту. Нахуй. Если они собираются держать его на седативных, пусть держат. По крайней мере, ему не будет скучно, если он будет без сознания. ~ ~ ~ ~   Сны в эту ночь хуже всех, что у него были за очень долгое время. Он не уверен, вызвано ли это комбинацией препаратов или просто темной атмосферой этой психушки. Его сны полны людей, кашляющих и стонущих, лежа в кроватях, а также огня и стрельбы. Все покрыто этой гудящей тьмой, пробирающейся под кожу. А еще ему снится Питер, Питер в его камере, кричащий Стайлзу, просящий прийти за ним. Следующим утром он, угрюмый, ест пережаренные яйца и сухой тост. Оливер пытается с ним поговорить, но ему не хочется разговаривать. Ему снова дают лекарства. Еще четыре таблетки — его Эффексор и Аддералл, старый антипсихотик и новый. От них болит желудок, но он игнорирует тошноту. Он уже справлялся с этими побочками прежде. Мелчер приходит к нему, и Стайлз жалуется на седативные и на то, что санитар не рассказал ему, что он принимает. Мелчер обещает поговорить с санитарами об этом, спрашивает, проявляются ли побочные эффекты, и уходит спустя пять минут. Моррелл тоже навещает его, и он повторяет свои жалобы. — Брунски может быть немного… грубым, это правда, — говорит Моррелл, — Здесь много пациентов которым нужна… сильная рука. — Хорошо, ясно, но мне нет, и мне не нужны седативные на ночь. Моррелл улыбается. — Как тебе спалось? — Дерьмово. Если они хотят, чтобы я спал, они по крайней мере могли дать мне мой Золпидем вместо… что бы это ни было. — Я поговорю с ними об этом. Это очевидно ничего не изменит, так что он идет в комнату отдыха, чтобы посмотреть телевизор. Ничего хорошего он не находит, только нервничает и раздражается. После обеда наступает время групповой терапии, которую проводит Моррелл. Она говорит о том, какая «взрослая» это эмоция — вина. Стайлзу хочется заткнуть ее, затолкав кулак в эту глотку. — Что ты думаешь об этом, Стайлз? — спрашивает она. — О вине? Я думаю, что это проклятая бесполезная эмоция. Для чего она вообще нужна? Либо ты сделал что-то, в чем действительно виновен, и должен исправить свою ошибку или извиниться и пообещать, что не сделаешь так снова, либо ты не сделал ничего плохого, и вина — это просто бессмысленное самобичевание. Знаете ли вы, сколько времени я провел, чувствуя себя виноватым из-за того, что разрушил жизнь отца? А он всегда говорит мне, что я не должен извиняться, потому что не могу просто перестать быть больным. Так что на сегодня я, пожалуй, откажусь от всего этого. Моррелл понимающе кивает. — Ты сегодня зол, Стайлз. По тебе видно, что ты не хочешь здесь быть. — Разумеется не хочу. Да разве кто-то здесь хочет? Кто вообще может захотеть сидеть в дурдоме? — Стайлз, попрошу тебя воздержаться от подобной лексики, — осуждающе говорит она. — Знаете что, я устал от того, что все вокруг так сильно пекутся о моих чувствах. Я сумасшедший, и я в дурдоме в пятый раз в своей жизни. Я ненавижу это, и я зол, и мой гнев настолько же бесполезен, как вина. Моррелл мудро решает переключиться на кого-нибудь еще. Стайлза тошнит от всего этого, и он пытается уйти. Но Брунски, снова в облике Сатаны, загораживает ему дорогу. — Чувак, мне нужно в туалет, — говорит Стайлз. — Потерпишь. — Да ладно, какого черта! Почему я не могу выйти? — Потому что я так сказал. — Я хочу позвонить отцу. — Телефонные звонки запрещены первые 72 часа. — Что?! Они не предупредили меня об этом, когда я приехал. — Должны были. А теперь садись обратно, или нам придется тебя связать***. — Подожди-ка секундочку, какого черта? — говорит Стайлз, незаметно для себя повышая голос. — Ты думаешь, я никогда прежде не был в психиатрической больнице? У тебя нет права на это. Я не нахожусь на недобровольной госпитализации и могу уйти отсюда в любой время, когда захочу. Я несовершеннолетний. Меня нельзя ограничивать в возможности связаться с отцом. И мои движения нельзя ограничивать, если я не веду себя агрессивно. — По мне так, именно так ты себя сейчас и ведешь. Стайлз заставляет себя остановиться и глубоко вздохнуть. — Я хочу позвонить отцу. — Ты не можешь. А теперь садись, до того как у меня закончится терпение. — Это место… — Стайлз с трудом может заставиться себя нормально думать. — Что не так с этим местом? Какого черта происходит? Брунски долго его разглядывает. — Ты из параноиков, да? — говорит он, и Стайлз вздрагивает. — Думаешь, что я тебя обманываю. Что все это один большой заговор. Твой мозг шутит над тобой, пацан. А теперь садись. Стайлзу нечего ему ответить. Он возвращается на свое место, неспособный успокоить несущиеся в голове мысли. Прав ли Брунски? Обманывает ли его мозг? Ему так не кажется. Ни в одном психиатрическом отделении прежде ему не запрещали звонить отцу. Конечно, там были ограничения по времени, и медсестра должна была присутствовать во время звонка, но… никто прежде не угрожал ему связыванием. Оно используется только в случаях, когда ты совсем теряешь рассудок, или являешься непосредственной угрозой себе или окружающим. Грубость в разговоре с санитаром — это не угроза. — Мисс Моррелл? — он подходит к ней в конце сессии. — Брунски не позволяет мне позвонить отцу. Моррелл снова улыбается этой понимающей улыбкой. — Никаких телефонных звонков первые 72 часа. — И посещений, полагаю, тоже? Мой отец сказал, что приедет сегодня. — Не волнуйся, ему все объяснят, — говорит Моррелл и уходит. Часы посещения — с трех до пяти, а сейчас уже за полдень. Стайлз сидит в общей комнате, кусая губы в ожидании отца. Он его знает, знает, что Том устроит нешуточный скандал из-за того, что ему не дадут увидеть сына. Он думает, что сможет выбраться отсюда к 15.15, будь проклят его параноидальный бред Они могут вернуться в Миссулу и положить его туда, если это действительно необходимо. Врачи там наверняка все еще его помнят, и они всегда хорошо к нему относились. Минуты проходят одна за другой. Три часа, потом три десять, три пятнадцать. Стайлз сам не замечает, насколько нервничает. Его взгляд не отрывается от часов, и паническая атака приходит внезапно. Он даже не замечает ее начала, пока не находит себя в углу, с гипервентиляцией легких и болью в груди. Одна из санитарок замечает его, и дает ему сок и таблетку, а затем уходит, оставляя его одного, ждущего, пока лекарство не начнет действовать. К тому времени, как он успокаивается, все его тело болит от неудобной позиции, а лицо мокрое от слез, которых он даже не заметил. Он ест ужин в тишине, а затем идет на вечернюю групповую терапию, «закрывающую» сессию, где все говорят о том, что делали весь день, и достигли ли они своих целей, начиная от чтения книги, и заканчивая тремя приемами пищи. Цель, которую поставил перед собой Стайлз этим утром — прожить день без панических атак, и разумеется, у него ничего не вышло, и теперь все хотят об этом поговорить. Стайлз же говорить об этом не хочет, поэтому просто с мрачным видом сидит и слушает, как врач говорит о том, как его отношение влияет на результат. — Это злое место, — настаивает Стайлз, за что получает разочарованный взгляд. Они сидят в общей комнате еще час, и он смотрит за тем, как Брунски ходит вокруг, иногда как человек, а иногда как дьявол. Он постоянно ходит через дверь в дальнем углу отделения. На ней стоит электронный замок, что кажется Стайлзу интересным. Такого нет ни на одной из остальных дверей, даже на той, что находится около поста медсестры и ведет к выходу. Он принимает свой коктейль из лекарств и ложится спать. На утренней сессии на следующий день, после завтрака, абсолютно идентичного тому, что был вчера, Стайлз говорит врачу, что его цель — убедить людей в том, что Дом Эха не безопасен для него и кого-либо вообще. Когда врач осторожно говорит о том, как надо воспринимать собственные параноидальные иллюзии, Стайлз начинает перечислять все совершенные нарушения его прав, подчеркивая, что знает все о психиатрической госпитализации. Но он затыкается, когда она начинает говорить с кем-то еще, чтобы избежать вышеупомянутого накачивания галоперидолом. Мелчер заглядывает к нему и спрашивает о побочных эффектах. Тошнота стала хуже, так что они назначают ему лекарство против тошноты. Стайлза раздражает даже самая идея этого. Он ненавидит, когда вместо того, чтобы найти что-нибудь без побочек, ему лишь увеличивают гору лекарств. Но он также не хочет страдать от тошноты, так что ему приходится согласиться. Большую часть свободного времени он проводит в общей комнате, наблюдая за Брунски. Тот постоянно пользуется той дверью, время от времени оглядываясь по сторонам. Стайлз никогда не смотрит прямо на него. Покуда он наблюдает, Стайлз общается с Оливером и еще несколькими людьми, подробно объясняя, почему Дом Эха — ужасное место. Его теория состоит в том, что здание находится на злом месте, вроде Адовых Уст, которое разрушает и отравляет всех, кто здесь работает. Его рассказы только забавляют тех, кто находятся здесь по причинам, отличным от параноидального бреда, но Стайлзу уже плевать. С этого момента, он будет следовать простому принципу: до тех пор, пока ему не докажут, что он ошибается, он будет считать, что прав. Он отказывается принимать участие в групповой терапии, и Моррелл говорит, что разочарована в нем. Стайлз прямо говорит, что ему похуй. — Пожалуйста, следи за тем, что говоришь, Стайлз, — отвечает она. — А не то что, вы меня повяжете? — отвечает он. Она не ведется на его провокацию. Снова наступают часы для посещений, и его отец снова не приходит, так что Стайлз абсолютно уверен, что они каким-то образом его обманули, потому что иначе Том точно был бы здесь. Он доверяет отцу больше, чем кому-либо еще в этом мире, даже самому себе. Раз Том его не навещает, то потому, что ему не позволяют. Во время групповой сессии после ужина, они обсуждают свои цели, и доктор иронично относится к цели Стайлза убедить окружающих в том, что Дом Эха — плохое место. Оливер поднимает руку и говорит: «Он убедил меня!» и Стайлз дает ему пять и объявляет день успешным. Ему не составляет особого труда определить, какие из таблеток седативные, потому что их не бывает по утрам. Он высыпает четыре таблетки на ладонь, и ждет, пока Оливер не начнет кашлять, словно таблетка застряла у него в горле. Пока Брунски говорит Оливеру прекратить показуху, он закидывает галоперидол и диазепам за кровать. Брунски проверяет его рот и уходит. — Буду должен, чувак, — говорит Стайлз соседу. Он не объяснял Оливеру, почему не хочет принимать седативные, просто попросил помочь. Он лежит на боку и ждет. В каждом из отделений, где он был, где-то через час после отбоя проводится проверка комнат. По крайней мере в этом Дом Эха не отличался от остальных. Он закрывает глаза и притворяется спящим. Затем он считает еще десять минут и слезает с кровати. Желание узнать, что находится в комнате за электронным замком превратилось в одержимость. Он должен узнать. Он должен узнать. Все попытки забыть про эту идею не принесли успеха, а за последние сорок минут лежания в кровати стало просто невыносимо. Он не может больше ждать. В коридорах и комнате отдыха темно. Он тихо идет босиком по линолеуму. Дверь заперта, но это не проблема. Стол с телевизором стоит совсем рядом, он прячется за него и ждет. Минуты продолжают течь одна за другой, но это его больше не тревожит. У него есть план, и ожидание — лишь его часть. Наконец кто-то выходит через запертую дверь. Стайлз ждет последней до секунды, а затем выскакивает и хватает ее до того, как она успевает закрыться. Затем он проходит внутрь и закрывает ее за собой прежде, чем кто-нибудь успевает заметить. Он оглядывается по сторонам. Это коридор из его сна. Все, даже слабый запах дезинфицирующего средства и мерцающего света в одной из камер, абсолютно такое же. Стайлз, не дыша, просто стоит и смотрит. Он не может сдвинуться с места. Его тело застыло. Это не может быть реально. Не может. Это просто еще один сон. Он заснул, пока ждал отбоя, и он снова видит тот же сон, что и раньше. Спустя долгую минуту, он наконец приходит к двум заключениям. Первое: если это сон, то он вполне может просто пройти дальше, как обычно. Второе: если это не сон, то ему стоит уйти до того, как кто-то вернется сюда и найдет его. Так что он идет вперед, не позволяя себе осматриваться по сторонам, чтобы не увидеть существ в клетках. Он доходит до конца коридора, поворачивается, как всегда, и видит стеклянную клетку. Отсюда начинаются различия. Питер свернулся в углу клетки, одетый в футболку и штаны, промокшие от пота, и его сильно трясет. Он смотрит вперед пустым взглядом и не замечает Стайлза, зовущего его по имени. Стайлз поднимает руку и кладет ее на стекло, пытаясь продавить его, как во сне. Но здесь оно прочное. Он не может добраться до Питера, поэтому снова зовет его, на этот раз громче. Питер вздрагивает и тихо стонет, но на этом все. — Эй! Что ты здесь делаешь? — кричит кто-то, и Стайлз резко оборачивается. Это Брунски, огромный и покрытый дымом. Теперь у него есть рога, черные и изогнутые, выходящие из лба. — Тебе нельзя здесь находиться! — Простите, я не… — только и успевает сказать Стайлз до того, как Брунски хватает его и прижимает к стеклянной стене. Стайлз тихо рычит и хочет было возразить, когда чувствует болезненный укол на ягодице. Секунды спустя, все вокруг расплывается, и он сползает на пол. Он все еще смотрит на дрожащего Питера, когда теряет сознание.