Afterdark

— Где она? — это первый вопрос, который задает себе Бен Соло, очнувшись после долгой комы. Наверное, он провалялся в ней не меньше месяца, потому что все тело деревянное, и он не может даже шеей покрутить. Опутанный трубками и замотанный скользкими бинтами из какого-то желеподобного вещества, он чувствует себя совсем беспомощным. Уязвимым. И даже не может прикрыться. Только моргать и шептать, разрабатывая отвыкшие связки горла. — Где кто? — на него смотрит мать. Ужасно постаревшая, она прижимает к губам дрожащие руки и словно пытается заставить себя не плакать. И держаться. — Бен? Бен! Что с ним… Ее голос вибрирует и распадается на отдельные звуки, которые больше не имеют смысла. Бен? Кто такой Бен? И что… Его уносит в небытие, и где-то на самом краю сознания мелькает чужой взгляд. Давно-забытый, или наоборот, только вспомнившийся, золотоглазый и обреченный. Он сверлит его, а затем исчезает. Как и остатки сознания.

***

Через неделю ему разрешают подняться. Бен с недовольством ждет этого момента, потому что ему уже надоела кровать, надоели трубки, еда, вкуса которой он больше не чувствует, и испуганный взгляд матери. Она цепляется за его руку даже тогда, когда спит, прикорнув на соседнем кресле. Как будто он может исчезнуть снова. Но куда? Бен задает себе этот вопрос, глядя в потолок, но там ответов нет. Хотя руку он не расцепляет. Может, когда-то давным-давно это прикосновение приносило ему покой. Вдруг и сейчас сработает? — Вы совсем ничего не помните? — голос у мед-дроида напоминает другой, хотя память у Бена Соло совсем дырявая. То, что до сих пор спрятано где-то в глубине ее, мучает и бесит. Ему хотелось бы, к примеру, схватиться за штатив бакта-капельницы и отшвырнуть ее в стену. Слушая звон и хруст. И все же он этого не делает. Сам не зная почему. — Не помню, — с раздражением отзывается он. — Разве не этот вопрос вы задавали в прошлый раз? И в позапрошлый? И еще раньше? — негодование нарастает внутри него волной, и если он не остановится, то захлестнет с головой вместе. — Господин Соло. Повреждения памяти незначительны. Вы все вспомните, — металлический голос, сухой и отвратительно-неживой, скребет по нервам. — И мы тоже хотим, чтобы это произошло поскорее. — Тогда делайте с этим что-нибудь, — гнев внутри него все же доходит до точки кипения, и слышится такой вожделенный звук от удара. Тонкая металлическая стойка начинает сгибаться, сама собой, будто к ней применили Силу, а затем не выдерживает напряжения и звенит, лопаясь. Дроид моментально ныряет назад, за кровать, и, наверное, тогда в памяти Бена что-то начинает ворочаться. Кто-то хотел убежать от него. Кто-то так же боялся его гнева. — Я не… — Бен хочет извиниться, но это слабо получается. — Я не хотел. Я… У того, кто бежал от него, были такие же глаза. Цвета песка. И солнца. Он судорожно хватается за свой бок, скорее по наитию, потому что в голове полная каша из обрывков, но на чистой и гладкой коже нет ничего. Ни единого следа. Или даже царапины. Проверяет руки и ощупывает тело, но оно предательски безупречно, и там он прошлого не найдет. Таким его находит мать. Бен сидит, нахохлившись, в углу и с отвращением рассматривает сломанную бакта-капельницу. Он разрушил бы больничный корпус, разнес по камню, но отлично понимает, что ему это не поможет. — Что я сделал? А? — спрашивает он у нее. — Я знаю, что-то тут не то. Они смотрят на меня как на убийцу, как на монстра. А я не помню ничего. Оно… — он вертит пальцами в воздухе, — уплывает от меня. Не дается. — Ты ни в чем не виноват. Ты не виноват, — внезапно она начинает плакать и обнимает его. —Все будет хорошо. Теперь будет. — Теперь? — это жалкое вымученное теперь совсем выбивается из остального ряда слов. От него отдает какой-то фальшью. Грандиозным надувательством. — Где она? — Бен и сам не понимает, что заставляет его спросить это. Он не знает, кто такая она, и уж тем более, каким образом причастна ко всему. — Рей… Она ушла, — Лея подбирает слова. Аккуратные и спокойные. Она тоже боится его гнева, это заметно в ломкой напряженности ее застывших плеч. — Но она сильная. Она справится. — Справится с чем? — имя девушки не говорит ему ничего. Еще одно пустое пятно, обугленная дырка в канве воспоминаний. Но золотые глаза, прожигающие насквозь, должны принадлежать ей. — С чем она справится, мама? — чтобы достать из Леи Соло-Органа правду, приходится трясти ее. — С Тьмой. Которую она забрала у тебя.

***

Их связали Узы. Вернее, связала она, та девчонка. Нечаянно или нарочно, этого никто не знает. Ни мать, ни дядя, последний оставшийся джедай Республики. Ну и урод же ты, — Бен смотрит на себя в зеркало. Больничный вид ему действительно не идет. Осунувшееся похудевшее лицо, покрасневшие белки глаз и щетина, которая скоро будет похожа на бороду. Настоящий урод. Хотя этому уроду чего-то не хватает. Его отражение скалится и издевательски хохочет, превращаясь в искаженную маску. Держи свою правду, хочет сказать оно. Получай. От злости у него чешутся руки, хочется ударить, разбить, да так сильно, что не вынести. Даже боль в окровавленной руке не приводит Бена в себя. Он по-прежнему смотрит на свое отражение, заляпанное красным, и длинная полоса лопнувшего зеркала наискосок лица кажется правильной. Вот теперь все так, как должно быть. Его окровавленный двойник со шрамом самый настоящий монстр. Не то, что он — пустая оболочка без памяти. Кто сделал это? Она? Бен дотрагивается до зеркала, но под пальцами только холодное стекло. Никакой правды. Или он сам? Может, где-то в другой реальности он саморучно располосовал свое и без того не самое красивое лицо, а сейчас просто не может проснуться? Когда остатки зеркала осыпаются на пол, хрустя под больничными тапками, Бен собирается уходить. Даже не оглядываясь.

***

Он нарочно выбирает самый старый и допотопный корабль, принадлежащий матери. Такой хватятся не сразу. На боку жестяной круглой коробки, которая, кажется, только по чистому недоразумению может взлететь, старые пыльные буквы. Сокол. Забавно. Он даже не знает, что это такое. Наверное, птица. Та, что свободна, не то, что он. В кресле пилота Бен чувствует себя как дома, хотя насчет дома остались только туманные отблески воспоминаний. Запах машинного масла, как тут, на Соколе, и теплые руки. Он переодевается в чей-то комбинезон, мельком оглядывает бластер, брошенный на одну их полок, и натягивает чужие ботинки. Они чуть жмут, но он потерпит. Нет больше Бена Соло. Как нет и того, кто жил в его теле раньше. В отражении стекла на него пялится какой-то безобразный потрепанный контрабандист, один из тех, кто по десять лет проводят в пути, а потом заявляются, как ни в чем не бывало, чтобы найти всех родных мертвыми, а мир — оставленным. — Куда бы ты направилась? — Бен почти наугад водит пальцами над звездной картой. Куда бы направился он? А потом ему надоедает. И он отправляет корабль в полет, ткнув в первую попавшуюся систему. Может, она не хуже, может, не лучше. Пока что у него нет никаких догадок, но они обязательно появятся.

***

Корабль застывает у самой кромки, за которой начинается правление Черной Дыры. Когда-то тут была звезда, но ее разрушили, а теперь она разожралась до невероятных размеров и когда-нибудь заглотит и другие планеты, что все еще в пределах недосягаемости. Обломки кажутся такими знакомыми. Когда-то он тут бывал. Оставив Сокол висеть в безвоздушном мраке, Бен отправляется спать. Всю ночь ему снится девушка с золотыми глазами, затянутая во Тьму и ставшая частью ее. Ее лицо облеплено черной дрянью, но глаза… Они ярче звезд, желтее песка и острее, чем осколки зеркала. — Где ты? — до нее не дотянуться, потому что это кошмар, да и она его не слышит. Кто из них двоих призрак — он или она?

***

Следующая остановка как две капли воды напоминает предыдущую. Только без Дыр. Но развороченная пустота на месте планеты кажется чуждой, неполной. За стеклом корабля проносятся обломки чужих жизней — куски земли, что-то напоминающее дома, разломанные останки кораблей. Настоящее кладбище. И снова оно кажется знакомым.

***

Пустота.

***

Пустота. Бен ныряет из одной системы в другую, совсем не глядя на карты. Он знает, что всегда попадет туда, где когда-то уже был, попадет по памяти, которой вроде как бы и нет, или по наитию. Может, это так в нем говорит Сила? Или остатки ее, не отобранные золотоглазой девчонкой со светящимся именем? Она приходит к нему в кошмарах, стоит закрыть глаза. Иногда садится рядом, иногда прячется в темноте, иногда стоит за спиной, но всегда молчит. Бесполезно спрашивать ее о чем-то. Наверное, потому что он ее выдумал. И она всего лишь его фантазия. — Иногда мне кажется, что ты бы хотела этого, — Бен беседует с ней во сне, хотя бы потому что больше заняться нечем. — Оставить меня одного и без памяти. Может, ты посчитала бы это благословением. Не помнить того, что сделал. Не знать себя таким, каким был раньше. Она не хмурится, не поворачивает голову в его сторону. Просто стоит рядом, ее плечо почти касается его, и смотрит куда-то на звезды. — Но как по мне, так у тебя отвратительное чувство юмора. Или комплекс спасительницы мира, — Бену хочется задеть ее и уязвить, хотя больше выходит, что бесится он сам. — И вообще, ты просто тупая идиотка!

***

Когда он просыпается, ее нет. Конечно же, нет, ты, придурок, — ворчит Бен на свое отражение и впервые за последние месяц-полтора, или сколько он уже провел на корабле, думает побриться. Не важно, кем он был, но таким, каким выглядит сейчас, сам себе не нравится. А потом садится за штурвал и вводит новые координаты. Только подальше отсюда. Пустынные планеты ему больше не нравятся. В системе записано несколько посланий. Все они для него. Все от матери. Наверное, она волнуется. — И все же из меня получился отвратительный сын, мам, — с мрачной решимостью Бен удаляет их все, даже не читая. — Прости. Как будто это его оправдает.

***

В этот раз все не так. Сперва Бену кажется, что он попросту траванулся пайком с истекшим сроком годности. Или подхватил солнечную лихорадку. Но его колотит неспроста. Под глазами вспыхивают странные пятна, они соединяются в мутные лица, а затем разваливаются, так не завершив свое слияние. Нестерпимо болит голова, вернее, одна половина, там, где он однажды увидел выдуманный шрам. А еще ему кажется, что у него два сердца. И бьются они невпопад. Одно забивает другое, и в мозгу все это превращается в непонятную какофонию. Я так и сдохну тут, понимает Бен. А через несколько лет эту дряхлую посудину найдет пролетающий мимо корабль. И высохший труп за креслом штурмана. Но чтобы сдохнуть, нужно куда больше, чем просто отчаяться. В конце концов, биение второго сердца, такого сильного и громкого, что отдается в ушах, примеривается к его. И сливается в один стук. — Так это ты… — выдыхает он и откидывается на кресле, не в состоянии даже думать. Рэй близко.

***

Его выбрасывает из звездной сетки прямиком на какую-то мелкую планетку, она вся сплошь состоит из синевы и мелкой россыпи островов, цепочкой опоясывающей шарик. Чтобы нащупать ее присутствие, приходится сделать три круга над островами. Откуда-то тянет покоем, откуда-то какой-то обреченной ненавистью, и чуть подумав, Бен направляется туда, где боли больше всего. Может, он не прав. Хотя его тянет к ней, и это он понимает лучше всего. Ему просто надо не сопротивляться. Сокол он сажает возле небольшого возвышения на архипелаге. Когда-то это было горой. Или плато, а теперь просто ровно-срезанный кусок земли, напоминающий куб. Слишком ровный для естественного хода времени. Слишком большой для рук человека или другого живого существа. Разве что, кроме владеющего Силой. На острове пусто, и тихо. Хотя она тут. Золотоглазая девчонка, спасшая его и обрекшая на свой собственный ад в неведении. — Я знаю, ты здесь! — он набирает воздуха в грудь и орет. Голос у него сильный и низкий, разносится далеко и разбивается сотней мелких эхо. — Ну же, Рэй! Я все равно найду тебя! — это не обещание, не просьба и даже не угроза. Это данность. — Выходи! — то, что он чувствует ее, но не может увидеть или услышать, бесит Бена больше всего. Она словно издевается над ним. Но ничего не случается. Простояв еще не меньше часа, наоравшись вдоволь, Бен уходит на корабль. Он будет ночевать тут. И жить. Пока она не появится. Потому что он не менее упрямый, чем она.

***

Ее по-прежнему нет. Она рядом, но ее нет. Как будто она где-то под землей. Или застряла в небе. Проклятая девчонка! Ночью Бен вытаскивает походный матрац и ложится спать на обшивке корабля. От Сокола все еще тянет теплом звезд, а ночи в этом мире мягкие. Ему снится Рэй. Она все еще закутана во Тьму как в кокон, и оттуда виднеется только ее лицо. Бесстрастное как у статуи божества, с пронзительными-желтыми глазами. Она сама напоминает изваяние, застывшее в пласте черной мути, и потерявшее возможность двигаться. Бьется только ее сердце. Так громко, что Бен просыпается. Он чувствует себя смертельно-уставшим, наверное, потому что проспал пару часов, и то, попавшись в сети кошмара, спрыгивает вниз, на землю, и пытается идти. Стук ее сердца все еще тянет его за собой, пока Бен не оказывается на этом треклятом плато. Зацепившись за что-то, он падает, вовремя выставив руки перед собой, и под ладонями чувствует не песок или грязь. А стекло. Какое это нахрен плато? Сначала он пытается разбить его руками, а потом находит какую-то палку и принимается долбить уже ею. Металлический наконечник вгрызается в поверхность, оставляя царапины, идущие вглубь. Эта идиотка заточила сама себя в стеклянный куб. Чтобы добраться до ее макушки, у Бена уходит вся ночь. Когда он наконец вытаскивает ее, его руки все в крови и распухли, то просто валится рядом. Он слушает, как бьется ее сердце, в унисон с его, и это дает ему надежду. Потому что она очнется.