Meaning, mention, masks

Я всегда спал очень чутко, готовый проснуться на любой подозрительный звук, поэтому стоило Терранту встать, как я тоже открыл глаза. За окном занималось серое утро, практически не освещавшее комнату, углы тонули в полумраке. Надев штаны, Террант подошел к окну и замер там на мгновение, всматриваясь в мокрый лес, зябко обхватив себя за голые плечи. Я сел, прислоняясь спиной к креслу. Террант обернулся на звук и молча отошел от окна, подбирая раскатившиеся по полу наперстки. Жарко дохнуло воспоминание о том, как он снял их ночью (в некоторые моменты металл на пальцах, безусловно, лишний), но тишина давила холодом. Не пожалеет ли он о том, что произошло? Да, он сам пришел ко мне вчера, но… Террант сел на одеяло лицом ко мне, прислонившись бедром к моей ноге и грустно улыбнулся. — Почему вокруг так много буквы М? — Ты о чем? — переспросил я. Это холодное утро уже начало меня пугать. — Мерзкая морось, — кивнул он в сторону окна. — Мерзкие… Он резко замолчал, прижав пальцы к вискам и закрывая глаза. — …мысли, — догадался я. — Не является ли наша близость частью моего коварного плана? Не пытаюсь ли я заручиться твоей симпатией, чтобы обжаловать свой приговор? Пытаюсь понравиться тебе, чтоб ты заступился за меня перед Белой Королевой? Или чтобы погубить тебя вместе с собой? Горько. Но я заслужил. Всей своей жизнью заслужил этот момент. — На твоем месте я бы так и подумал, — продолжил я, глядя в тревожные хризолитовые глаза, — ведь что может быть нужно ворону от письменного стола кроме как нагадить в ящик? Его лицо разом посветлело, он подался вперед и обнял меня. Неужели это безумие, что сорвалось с моего языка, оказалось нужными словами? Или от него настолько явно отдало болезненной горечью? — Я не думал ни о чем таком, — прошептал я ему на ухо, прижимая его к себе. — Террант, мне это даже в голову не приходило, веришь? Я, наоборот, все время боюсь, что кто-то узнает, куда ты ходишь по вечерам. Ты ставишь себя под удар… Он резко вскинул голову. — Я не ставлю себя под удар белых фигур, Стейн. Партия окончена, фигуры сложены в коробку, карты перетасованы. Если какой-то из них не лежится на месте, это только ее дело. Рыжая голова снова опустилась, упираясь лбом в мое плечо. — Только ее дело… — пробормотал Террант. — Только ее дело. Мне надо обратно в коробку. Хотя это только мое дело. — Однажды настанет день, когда никто в Подземной стране не будет помнить о Ирацибете фон Кримс, — тихо сказал я, поглаживая его по обнаженной спине. — Когда все разногласия отойдут в прошлое и ни один не побоится отпустить ребенка ночью в лес, потому что там можно будет встретить только Говорящие Цветы, стреконей и пятнистых свиней. Ну, в крайнем случае, Чеширского Кота. В то Время-Без-Ненависти мы будем вольны делать что хотим. Но оно наступит еще не скоро, Террант. Как ни странно, мои слова его успокоили. Он, подняв голову, посмотрел на меня абсолютно ясным взглядом, а тени под его глазами снова были из мягкой светлой палитры — желтая и оранжевая пастель с серебристой подводкой. — Ты сам-то веришь в это Время? — с едва уловимой иронией спросил Террант. — Это не имеет значения. — Знаешь, — слегка улыбнулся он, — мне очень нравится, что ты мне не врешь. — А какой сейчас смысл врать? — Шшш, — тихо шепнул Террант, придвигаясь еще ближе ко мне, и я понял, что сейчас смысла нет не только врать, но и вообще что-либо произносить вслух. Как встало Солнце и разогнало серость, мы и не заметили. И уходил Террант через мокрый, но светлый лес, волшебно раскрашенный каплями воды и отражающимися в них солнечными лучами. Вечером он, конечно, не пришел. Его отсутствие наверняка было замечено и теперь стоило затаиться, чтоб не выдать моего убежища и его пособничества изгнаннику. Да и на следующий день Террант появился уже поздним вечером. Появился, чтобы снова остаться на ночь. С тех пор график его визитов изменился: он стал приходить реже, иногда не появляясь по несколько дней, но при этом оставался у меня дольше. Тренировался со мной на мечах, помогал рубить дрова и готовить еду. Как ни странно, талант у него оказался только в области приготовления чая, а готовил он из рук вон плохо — даже хуже меня. Жизнь стала весьма размеренной, но это вовсе не значило, что Террант перестал удивлять меня внезапными поступками или вопросами. Одним из самых неожиданных для меня был, пожалуй, вопрос об имени. Однажды вечером я переносил в дом запас дров, пока Террант возился на кухне. Закончив, я запер дверь и зашел на кухню, тут же удивившись отсутствующему виду Шляпника: он стоял у стола, положив руки на заварочный чайник и не сводя взгляда с кухонных шкафчиков, словно на них было написано что-то интересное. — Илосович, — вдруг плавно и четко выговорил он мое имя. — Что? — спросил я и его плечи слегка вздрогнули — он не слышал как я подошел. — Ничего. Просто думаю, можно ли твое имя как-то сократить, — ответил он, переведя взгляд на меня, и сел. Я только фыркнул. — Нельзя. Он улыбнулся мне немного недоуменно и одновременно весело. И, когда я сел возле него и налил себе чаю, уточнил: — Нельзя в том смысле, что ты против, или в том, что никому не удавалось? — Всем всегда было достаточно фамилии, — пожал плечами я. — Мне безразлично. Да, даже тем, кто оказывался в моей постели, было достаточно Стейна. Имя же, длинное и нескладное, как я сам, никто не пытался сократить. Ну, может и пытались про себя, но не добивались успеха и потому я о таких попытках ничего не знал. — А родные? — Отец всегда называл меня полным именем, — и только так, но это уже лишние подробности. — А твоя мама? — Умерла, когда я родился. Он не начал сыпать бессмысленными сожалениями, просто кивнул, принимая к сведению, и сказал: — Я подумаю над этим. Я задавил улыбку (наверное, на лице получилась та еще кривая ухмылка) и спокойно ответил: — Ну подумай. На самом деле я сомневался, что он что-то придумает, но то, что он задался этим вопросом, было приятно. А через пару дней до меня с порога, вместо приветствия, долетел вопрос. — Может, Илиас? — Что? — не сразу понял я. — Имя. Илиас. Мне кажется, достаточно похоже и одновременно коротко. — Ласкательно-уменьшительно-пренебрежительное, — пробормотал я, вспомнив, как называл короткие имена отец. — Тебе не нравится? — расстроился Террант. — Нравится, — ответил я, притянув его к себе и поцеловав в лоб. — Мне нравится. Но оно звучит как-то… ласково. Я демонстративно передернулся. — Тогда это будет наш маленький секрет, — захихикал Террант, верно оценив мое напускное недовольство. — Мы же не хотим испортить твой имидж вечного буки. Имя, как ни странно, прижилось сразу и накрепко. С того момента Террант называл меня только так, а я как-то сразу стал откликаться, словно меня звали так всю жизнь. Какое-то время эта жизнь в лесу казалась раем, но постепенно ад изгнания начал отвоевывать позиции обратно. Самой главной моей проблемой было безделье. Это было безумно сложно — не иметь никаких дел, никакой цели… Если поначалу бессмысленность такого существования притупилась радостью избавления от приговора и хризолитовыми глазами напротив — на расстоянии поцелуя, то дальше она ощущалась с каждым днем все острее. Этот домик в лесу не был выходом, он был тупиком. Я злился, хандрил, метался от стены к стене, словно попавший в клетку зверь. Даже начал, пусть очень редко, но начал срываться на Терранта. Закипал как чайник, не в силах смотреть, как он раскладывает принесенные продукты и вещи, не в силах слушать рассказы о жизни в королевстве. Пару раз мы даже действительно поссорились. Но были и другие вечера. Вечера, когда меня захватывало чувство вины, когда я просил у него прощения за свою злость, рожденную бессилием, и любил его со всей нежностью, на которую только был способен. Пока я метался по дому, разум точно так же бесновался в голове, пытаясь найти выход из создавшегося положения. И, в конце концов, кое-что он нашел. Не то, чтобы у меня было много времени обдумать найденный вариант, поскольку практически на следующий день мое убежище обнаружили.