Some Velvet Morning

***

      Где-то на перекрестке пронесся мотоцикл, на мгновения оглушив всю улицу. Но затем вновь стало слышно шум колес на широкой дороге в конце квартала и глухие шаги редких прохожих. Скрип опускающихся жалюзи в магазине, расположившемся в доме напротив, сообщал о том, что стрелки на часах сейчас должны указывать шесть часов вечера. Ганнибал уже давно отложил ноутбук в сторону и просто стоял у распахнутого окна, прикрыв веки. В воздухе витал тот теплый, прозрачный и немного отдающий асфальтом запах, который присущ первой половине весны. Этот аромат каждый раз вселял надежду и трепет, будто вот-вот должно свершиться что-то прекрасное.       Ганнибал возлагал много надежд на эту весну. Имея в распоряжении достаточно времени для того, чтобы прокрутить в голове разнообразные сценарии их будущего путешествия, он решил, что первым делом хотел бы отправиться с Уиллом туда, где днем солнце вытесняет все оттенки, контрастной резкостью обозначая плоскости улиц, а ночь пропитана мягким теплом, осязаемым в воздухе на кончиках пальцев. Уилл заявил, что вопрос выбора маршрута полностью предоставляет ему, и Ганнибал, преисполнившись энтузиазма, решил преподнести своему другу незабываемое путешествие, которое ознаменовало бы начало их новой жизни.       Сегодня, после долговременных и тщательных поисков тел, их наконец-то официально объявили погибшими. Джек лично дал развернутое интервью, в котором раскрыл, что побег Ганнибала был спланирован ФБР для того, чтобы поймать Зубную Фею. Уилла Грэма решили возвести в ранг героя, пожертвовавшего своей жизнью для того, чтобы избавить мир от двух "моральных уродов". И тот факт, что для этого ему пришлось совершить убийство совместно с одним из этих чудовищ, не вызвал ожидаемых разногласий среди журналистов. Ганнибал был уверен, что во многом это заслуга Кроуфорда, испытывающего вину за все то, что он сделал с жизнью Уилла, однако сомневался, что сам Джек, будучи свидетелем сложных взаимоотношений обоих пропавших, полностью принял им же созданную версию событий. Единственным исключением стала Фредди Лаундс, написавшая эксцентричную статью о трагической и противоречивой любви мужей-убийц, которые, вероятно, инсценировали собственную гибель и сейчас отправились куда-нибудь на острова. Ганнибал усмехнулся: ни Джек, ни Фредди не поняли всего произошедшего, однако отчасти оба были правы.       Ганнибал подумал, что стоило бы отметить такое событие: он был все ещё слаб, но раны уже зажили настолько, что он мог передвигаться по квартире при помощи трости, а следовательно и приготовить ужин. Чио как раз вернется часа через два; Уилл, как предполагал доктор, должен вернуться примерно в это же время. Уилл успел почти полностью восстановиться и вот уже второй день уходил "просто пройтись" по тихим улицам вечернего города. После падения он походил на скомканный лист, и Ганнибал понимал, что тому требуется время и уединение на осмысление всего произошедшего.       Поначалу, оправившись от болезни, Уилл зачастую пропадал часами, либо сидя в своей комнате, либо поднимаясь на крышу дома, где, вероятно, просто стоял, оперевшись локтями на перила, и смотрел поверх крыш в никуда, вдыхая влажный воздух. Ганнибалу же оставалось развлекать себя чтением художественной литературы и статей в интернете, смотреть на дымку облаков за окном и размышлять о метаморфозах, происходящих в голове Уилла Грэма. Но затем Чио принесла ему папку бумаги с карандашами и молча положила на пол рядом с кроватью. Доктор подозревал, что об этом ей намекнул Уилл, запомнивший метафору про холсты и краски, и эта мысль отозвалась порхающей легкостью. Ему уже очень давно не доводилось рисовать с натуры — все, что он рисовал, воспроизводилось по памяти и с помощью воображения. Образ Уилла Грэма проглядывался в мелких штрихах героев Античности, в любых бессознательно-абстрактных зарисовках человеческой фигуры. Также как и Сандро Боттичелли отражал лишь воспоминание о красоте Симонетты Веспуччи в различных женских ипостасях, Ганнибал рисовал своего друга по памяти, но никогда с натуры. Однако позавчера Уилл, спустившись вниз раньше обычного, зашёл к доктору и, застав того за рисованием, молча опустился рядом, наблюдая за тем, как ложились подле друг друга ровные линии; Ганнибал, не отрываясь от своего занятия, спросил, позволил бы Уилл ему себя нарисовать — тот пожал плечами, соглашаясь.       По просьбе Ганнибала, Уилл сел около окна. Свет обострил все черты его лица и эти изломанные линии и шрамы, запечатлевшие годы пережитых страданий, поисков себя и глубочайшего одиночества, напомнили доктору натянутые струны, на которых сложно отказать себе в удовольствии сыграть. Они отзывались восхитительным по своей пронзительной красоте звучанием, как скрипки в перекошенной агонией музыке Шнитке, и также запросто могли вонзиться в плоть, прогибая под себя понятия морали. В Уилле дерзость, достойная нервной кисти Эгона Шиле, удивительным образом переплеталась с той тихой гаванью, которая отражалась в его глазах. Он был прекрасен, без разделения на положительное и отрицательное; многогранный, как разбитое зеркало, отражающий всякого, кто окажется рядом с осколками — он был лицом человечности, которая всегда оставалась великой загадкой для Ганнибала, несмотря на то, что доктор знал все механизмы человеческого поведения, что-то главное постоянно ускользало от него.       Кончики пальцев буквально саднило от предвкушения, когда Ганнибал выбирал карандаш. Портрет — тот же психоанализ, но гораздо более интимный. Портретирующий, так же как и психоаналитик, пропускает через себя человека напротив, но в отличие от психоанализа, не отстраняется, желая взглянуть со стороны и дать трезвую оценку, а ловит нечто такое, что невозможно облечь в слова — художник на время процесса постигает саму суть портретируемого, он не может остаться равнодушным и в любом случае испытывает любовь, даже через отторжение.       Стоя на том месте, где в тот день сидел Уилл, доктор потянулся за рисунком, безмятежно покоившемся на подоконнике. Комната уже затянулась полумраком, но свет с улицы позволял разглядеть нарисованное на листке. Ганнибал был доволен своей работой.       "Ты правда видишь меня таким?" — Уилл, рассматривая свой законченный портрет, был явно потрясён. Ганнибал понял это по тону его голоса, лицо же почти ничего не отражало. Нарисованный Уилл смотрел прямым вызывающим взглядом, в чертах его лица была подчёркнута асимметрия, отчего портрет приобретал почти экспрессионистическую окраску. Надбровные дуги отбрасывали густые тени, ярко выделяя огромные, устало прикрытые глаза. Но было в его взгляде и что-то появившееся совсем недавно, тяжелое и душное, оседающее беспокойством в душе Ганнибала. Доктор мог бы предложить ему продолжить терапию, но решил, что отношения психиатр-пациент лучше оставить в прошлом — все карты раскрыты и на этот раз Уилл должен сам разобраться в себе.       Ганнибал взял прислонённую к стене трость и отправился на кухню; включил освещение лишь в зоне кухонной гарнитуры, не желая опошлять искусственным светом витающий в комнате кашемировый полумрак. Раскладывая на столешнице имеющиеся ингредиенты, не отличающиеся изысканностью, но вполне подходящие для задуманного блюда, Ганнибал вспоминал, как часто по таким вечерам Эбигейл помогала ему в приготовлении ужина, между тем обсуждая с ним планы на новую жизнь. И вот новая жизнь началась, совсем не так, как он планировал когда-то — но что в этом мире происходит ровно по плану? Если бы Эбигейл сейчас была вместе с ними, возможно, черты лица Уилла казались бы куда мягче.       Когда Уилл потерял сознание, Ганнибалу пришлось, превозмогая боль, укладывать его на кушетке. На губах все ещё таяло обжигающее прикосновение, и он на несколько мгновений замер, запоминая это ощущение, перед тем как приняться оказывать первую помощь. Ему удалось привести друга в сознание. «Каким ты видишь наше будущее?» — хриплый голос. Рука соскользнула с пылающего лба в спутанные, слипшиеся от соли кудри; рана на боку чертовски болела от совершенных движений, но Ганнибал не изменился в лице — «Таким, каким мы его похоронили на первых шагах нашего осознанного пути» — похоже, не одного Грэма теперь лихорадит: Ганнибал ощущал себя совершенно обнаженным, будто бы вернувшимся в далекое прошлое, когда мысль ясна, а сила порывов достигает вселенских масштабов; физический мир становится зыбким и кажется, что ты почти зацепил сияющий шлейф вечно ускользающей истины. «Ты все еще веришь в это?» — бесцветный тон Уилла задевает, но Ганнибал отвечает твердо: «Я верю, что это все еще возможно».       Два часа пролетели почти незаметно. Закончив с готовкой, Ганнибал рассеянно оглядывал сервировку, если таковой ее вообще допустимо назвать. Вернулась Чио, с удивлением бросив взгляд на свет из духовки: Ганнибал впервые взялся что-то приготовить после трехлетнего заключения. Но, вероятно, она уже успела узнать последние новости и догадалась к чему все это.       —Уилл ещё не вернулся?       —Думаю, свежий воздух должен пойти ему на пользу.       Чио молча села напротив него, но затем Ганнибал утянул ее в разговор, возвращающий к тем далеким годам, когда дворец памяти только начинал обрастать своими первыми комнатами. Он пошутил про сходство предстоящего ужина на журнальном столике с тем, как зимой они собирались вместе с леди Мурасаки за котацу; Чио улыбнулась, и эта короткая, но такая настоящая улыбка вмиг преобразила все черты ее лица, сделав девушку такой юной, словно для нее все это было вчерашним днем. Для Ганнибала же между той порой и настоящим пролегла целая вечность. Однако последнее время он ощущал себя молодым, как никогда с тех пор, как смерть Миши перечеркнула все его юношество.       Ганнибал кинул взгляд на электронные часы на плите и понял, что ужин готов. Еще некоторое время они с Чио дожидались возвращения Уилла, но тот так и не появился. Поэтому пришлось разделить трапезу на двоих. Ганнибал замолк, погрузившись в размышления; Чио, заметив омрачившееся настроение своего визави, не произнесла больше ни слова, но время от времени бросала на него внимательные взгляды. В тишине различались лишь слабое постукивание металла о фаянс и приглушенный уличный шум за окном.       Когда Чио ушла спать (Доктор вежливо предложил уставшей девушке занять свою комнату с нормальной кроватью), Ганнибал отложил на полку купленные ею билеты на океанский лайнер и убрал в холодильник оставленную для Грэма порцию ужина. Этим вечером он собирался раскрыть своему другу часть планов относительно предстоящего путешествия, решив, что они уже достаточно пришли в себя, чтобы двигаться дальше. Но с Уиллом, видимо, ничто никогда не может идти по плану. Все благоухающее весной настроение сошло на нет, оставив после себя лишь спутанный комок беспокойства. Ганнибал перемыл всю посуду, постоял некоторое время у окна, а затем прилёг на диван. Сон не шел, и он решил, что дождётся возвращения Уилла.       Могло ли осознание своей сущности сломить Уилла? Тогда у обрыва он одержал победу над Ганнибалом, вызвав в последнем невыразимое восхищение своим поступком, уважение и гордость. Доктор не думал, что может повязнуть в своей любви ещё сильнее: он больше не был способен контролировать и предвидеть действия своего друга, впервые в жизни обретя того, кто полностью равен ему. Но стала ли провалившаяся попытка самоубийства последним рывком к независимости? Тогда что есть желание быть с Ганнибалом? Обреченность? Стокгольмский синдром? Ганнибал вспомнил договоренность, которую они заключили между собой в первый день пребывания в этом городе. Нет, может Уилл и пребывал в сомнениях, но сломлен не был. Он взял с доктора слово, и это было самым здравым поступком, который он мог совершить после всего произошедшего.       В полшестого утра кусок неба за окном приобрел едва различимый синий оттенок, с каждой последующей минутой разгораясь в геометрической прогрессии. Когда ночные фонари погасли, а стекла и лужи зазвенели голубыми кристаллами, Ганнибал покинул пределы квартиры, решив отправиться на поиски своего пропавшего друга.