Точка возврата

Я смеюсь, потому что я должен делать что-то, производить какой-то шум, кричать, вопить, плакать, стонать. Это все просто разные пути выхода чувств.  Паланик. «Уцелевший».

— Так ты психолог? И чо, как? Нравится? Та Лидия, та самая Лидия усмехается, наклоняет голову. — Очень. Что, подумываешь освоить профессию? — Не, прост спросил. Чо, нельзя? — Можно, конечно же. Но быть психологом действительно очень интересно. — Лезть людям в мозги. Думать только о… Забей. Неважно. — Твоя приемная мать сказала, что ты пойдешь в школу на этой неделе. — Она не мать. Она мой… опекун. Типа того. — Понятно. Извини, — вздыхает, пишет что-то в планшете. — Так, что думаешь насчет школы? Не боишься? Он хочет сказать: «Я убивал людей» «К моей голове приставляли пистолет». Сказать: «Я провел кучу времени в гребаной яме и мочился в ведро. Меня держали в ебучих кандалах». — Нет. — Почему? — Мне плевать на школу. На тупую болтовню детей… Джесси отворачивается, сжимает шею руками. Всё кажется таким далеким, нереальным, словно фильм, включенный фоном в самолете. Словно это уже было с ним. Словно он может в любой момент проснуться. — Я хочу показать тебе одно место. Пойдем. Она ведет его наверх по лестнице. Все время оборачивается, словно боясь того, что он может сбежать. Открывает массивную, железную дверь, давит на нее всем весом. — Я люблю выходить сюда, это прочищает голову. Помогает отстраниться, — оглядывается на Джесси, щурясь от яркого света. Полуденное солнце заливает серый бетон крыши яркими, теплыми лучами. Лидия меняет тон, стирает улыбку с лица. — Мари рассказала о Зоне. О том, что ты кого-то убил там. Джесси фыркает. Подходит к краю крыши, опирается локтями о бортик. — Я специализируюсь на этом, к сведению. На людях с ПТСР. Знаешь, что это? — Гребаный синдром, которым страдают солдаты. — Не только, — психолог вздыхает, делает несколько шагов к нему. — Почти все люди, побывавшие в Зоне, страдают от него. — Так чо, хочешь сказать, я, типа, травмирован? Сжимает зубы. Ему хочется орать или смеяться, подраться, в конце-концов. Хоть как-то разрядить это напряжение, ослабить пружину внутри. Джесси не оглядывается, знает, что она стоит там и улыбается ему незнакомой, мягкой улыбкой. Он помнит ее — острые черты лица, испуганный взгляд, вся такая отутюженная и отглаженная, что аж противно. Джесси окружают мертвецы. Ожившие тени из кошмаров преследуют его во сне, и, самое страшное, наяву. Мари находит его утром, сидящим на газоне, смотрящим в пустоту. Допивающим бутылку виски. Он говорит, салютуя небесам: — Десять лет. Десять грёбаных лет. Выпьем за это, Хайзенберг? Они говорят, что это нереально, Хайзенберг. Что не было синего мета. Не было тебя. Что мы трупы в кислоте не растворяли! Смеется. — Говорят, что я нормальный! Ебаный ублюдок, наркоша последний! Я живу в доме твоего свояка, которого на моих глазах застрелили, Хайзенберг! — Что ты сказал? Джесси поворачивается к Мари. — Я говорил, что это не сработает. Что вам надо сдать меня. Он на удивление трезв. — На твоих глазах убили моего мужа. — Да. — Ты употреблял наркотики? — Да. Да, тысячу раз да, Мари! Вскакивает, широким жестом отправляет бутылку в полет. Следом за ней, Мари четко видит, как в замедленной съемке, летят красные капли. Бутылка разбивается об асфальт и этот звук стоит эхом в ушах женщины. — У тебя открылся порез? Дай руку! — Оторопев, парень протягивает ладонь. — Зачем ты снял повязку? — Хотел… я хотел… — Ты не виноват, Джесси. Ты ни в чем не виноват. Он падает на колени. Что-то есть в его взгляде, что Мари видела лишь однажды в глазах своего мужа, когда тот вернулся с работы и не разговаривал два дня. Хэнк так никогда и не рассказал ей, что случилось тогда. Мари перевязывает рану, укладывает парня спать и идет на кухню, к завтракающему мужу. — Что опять? — Он выпил твой виски. Хэнк давится соком, кашляет, выдавливает: — Что? — Милый… У мальчика серьезные проблемы. — Посмотрим. Давай я отведу его сегодня в тир. Постреляем, развеемся. Поболтаем, как мужчина с мужчиной. — Хэнк! — Что «Хэнк»? Ты на него насела, как клуша, парню не продохнуть никак. — Он видел твою смерть. — Как это, нахрен, возможно? Мари смотрит на него своим фирменным взглядом «послушайте меня, молодой человек!». — В той реальности он работал с тобой. С версией тебя. Хотел сдать тебе своего партнера. — Итак, я стучу в его дверь. Трясусь, как долбаная сучка. Поднимает пистолет. — Он открывает дверь. Я стою с пистолетом в руках, понимаю, что сейчас мне придется, блин, башку ему прострелить. Он тоже это понимает. Джесси прицеливается. Выстрел. Хэнк с задумчивостью смотрит на него. — Я плох в математике, знаешь, — продолжает парень. — Недавно пытался посчитать, сколько людей подохло из-за Хайзенберга. Получается никак не меньше двухсот. Его улыбка больше напоминает оскал. Стреляет еще раз. И еще раз. В конце-концов, выпускает всю обойму в мишень. Пистолет падает на стойку. — Вот и ответ, Хэнк. Вот что со мной, блин, не так. Стирает предательскую слезу, дергает головой. — Пойду, покурю. Он глотает дым, жадно, взахлеб, точно как дозу. Но, в отличие от дозы, никотин не дарует спасительного забытья. Давится, кашляет, стараясь успокоиться. Задавить в себе глухое, беспросветное отчаяние. — Эй! Эй, малец! Здесь нельзя курить! — Гомес? Стивен Гомес? Джесси ржет. Наклоняется, мотает головой, продолжая смеяться. Напарник Хэнка стоит перед ним, сердитый и собранный. — Гоми, отстань от парня. Он со мной. — Хэнк? Что ты делаешь с этим пацаном? — Я его опекун. Отсмеявшись, парень вытирает выступившие слезы. — Джесси, это Стивен Гомес, мой напарник. — Буду в машине, «папочка». — Так это тот мальчишка? — Ага. — Странный он какой-то. — Ага. И не говори. Но… — Хэнк мнется. — Он уже наш, понимаешь? Гомес кивает. Делает вид, конечно же. Ни черта он не понимает.