Точка возврата

Mein lieber Gott, mein lieber Gott, Jetzt bin ich zwar tot, aber ich sterbe weiter… (Дорогой мой Бог, я уже мертв, но продолжаю умирать дальше…) Этот человек — Уолтер Уайт версия 1.0. Не Хайзенберг. Скайлер говорит что-то, но ее слова идут мимо, как шум воды. Джесси не отводит взгляда от не-Хайзенберга, сидящего на диване рядом со своей бывшей женой и изредка, явно невпопад, кивающего. — Ты закончила, — говорит Джесси, прерывая Скайлер. — И ты уходишь. — Мари! — восклицает блондинка. — Это его решение, простить тебя или нет. — Я пошел отсюда. Джесси встает, копается в карманах под внимательными, едкими взглядами взрослых, достает сигареты и зажигалку. Выходит из дома, садится на крыльцо. — Вот же хрень, — бормочет он, прикуривая. Нервно барабанит пальцами по полу, стараясь успокоиться. Смотрит на небо в задумчивости. Скрипит входная дверь. — Можно к тебе присоединиться? Джесси хмыкает. Уолтер садится рядом с ним, поддернув брюки, без спроса берет пачку сигарет, лежащую на ступеньке. — Даже не знаю, зачем я сюда приехал. Парень косится на него, ничего не отвечая. — Наверное, хотел посмотреть на тебя. Мальчика, к которому так прикипела сестра моей жены. — И чо, как? Нравится? — Еще не решил. Джесси физически больно на него смотреть. Он щурится, трет глаза, делая вид, что ему не хочется плакать. — Расскажи мне. Каким я был? Джесси смеется. Выталкивает из себя сухое «ха-ха-ха», ломкое и стеклянное, оставляющее после себя кровоточащие раны. — Тебя звали Хайзенбергом. Ты брил голову, носил черную шляпу и пистолет за поясом. Ты был грёбаным безжалостным ублюдком. Уолтер складывает руки под подбородком. Джесси готов поклясться чем угодно, что он не смотрит на мужчину, но почему-то замечает щетину на его щеках. В его глазах нет и капли того, что было сутью Хайзенберга. Жестокость, расчетливость, холод. — Ты говорил, что я был твоим учителем химии. — Ага. Пинкман сам не понимает, почему доверяет Уолтеру. Он повторяет про себя, что это не Хайзенберг, ради всего святого, это не он, у бедного мужика нет ничего от того мудака, но… Но Джесси слишком устал. — Цэ десять аш пятнадцать эн. Метамфетамин. Походу, это всё, что я с тех уроков запомнил. Ты был прикольным учителем. Уолтер устремляет задумчивый взгляд вдаль, к кромке заката, кровавым маревом оседающим на крышах домов. — Вот как… — Ага. Джесси рассыпается на части. Тихо говорит: — Ты умер. У тебя был рак легких и ты умер. И это — самое лучшее, что ты сделал за последние пять лет. — Мальчик, ты ведь понимаешь, что это был не я? Джесси хмыкает. Стряхивает столбик пепла отточенным движением пальцев. — А ты понимаешь, Уолтер, что мне не шестнадцать? Что я не… а, похуй. Роняет сигарету, растирает ее носком кеда по асфальту. — Я понимаю, что у тебя был травмирующий опыт и что… Уолтер, чёртов Уайт продолжает говорить с ним, как с маленьким. Джесси чувствует, что внутри него поднимается хорошо ему знакомая волна ярости. — Ты все равно нихера не поймешь! — фыркает, трет лоб, растягивает губы в до боли фальшивой улыбке. — Ты, бля, нихера не поймешь, потому что ты никого в жизни не убил! Ты ж даже в каталажке не просыпался, не помня, как ты туда попал! Джесси срывается на крик. — Ты, блядь, нихуя не Хайзенберг!!! А я… я нихуя не Джесси. — Джесси? — Мари стоит в дверях. Как всегда, идеальная и отутюженная, только красные глаза говорят о том, что что-то не так. — Ты в порядке? — Нет. Никогда не был и никогда не буду. Но все ок. — Я не… я не хотел закончить так. Трет запястье. Отводит глаза в сторону. Щуплый, угловатый, потерянный мальчишка. Самый юный из всех, сидящих здесь. — Кто бы хотел сдохнуть, перерезав вены? Просто… когда держаться не за что, когда все летит к хуям, и дальше будет только хуже… тогда просто не остается другого выхода. У меня была героиновая зависимость, никого рядом и копы на хвосте. Я проебал всё, что можно и что нельзя, я знаю, сам виноват. Но… Мужик справа утешающе похлопывает его по плечу. — Это не твоя вина. — Нет, Алекс. Моя и только моя. Я просто не… Многие из вас говорили сегодня, что вы искали Зону. Что вы хотели туда попасть. Узнать, каково это, совершить все ошибки, какие только есть, проебать к хуям собачьим свою жизнь, а потом выпустить пулю себе в голову и вернуться обратно. К точке отсчета. Вы, блядь, гребаные больные ублюдки. Да, Келли, это я о тебе. Я попал туда… когда еще мало кто знал о Зоне. Я сбежал от родителей, потому что они были полными… придурками, и уехал в пустыню на своей тачке. И тогда не было флажков и предупреждающих знаков типа «Внимание, вы въезжаете в Зону, где ваши страхи становятся реальностью!». Не было белого сияния, вспышек, инопланетян. Нихера не было. Я просто ехал по пустыне. А потом развернулся и поехал домой. Я не знал, что был в Зоне. Я убивал. Любил. Творил столько херни, что вам и не снилось. Это была моя жизнь. Теперь все говорят, что всё это — полная фигня, что мне нужно забыть… и жить дальше. Как будто нихера не было. Как будто я… Ч-чёрт. Джесси торопливо вытирает глаза. — Спасибо за откровенность, Джесси. Большое спасибо. Алекс еще раз ласково хлопает его по плечу, отчего парень нервно дергается, резко кивает и откидывается на спинку стула. — Кто-нибудь еще хочет поделиться? Давайте, друзья, будьте смелее. Мы для этого здесь и находимся. Он располагающе улыбается, идеальный ведущий идеальной группы для идеальных самоубийц. Каждый из них убил себя, чтобы вернуться обратно. Каждый, кроме Джесси.