Точка возврата

Моя правда — избитая, полудохлая и жутко злая. Истрепанная, облеванная, замученная жизнью. Моя правда уже ничего не может доказать. Джесси Пинкман — «Империя синего стекла». Пролог.

Чаще всего ему снится пустыня. Синее-синее небо. Птицы в вышине. Сегодня он возвращается в фургончик, в котором они с Уолтером варили. В котором Уолтер его впервые трахнул. Почему-то вместо Уолта в фургончике Тодд. Джесси плохо помнит то, что с ним происходило в плену, вернее, он изо всех сил старается это забыть. Задвинуть как можно дальше, возможно, не самая разумная тактика, но парень может только это — сделать вид, что ничего не было. Что Тодд не приходил к нему ночью, пьяный вдрызг, не бил его ногами по животу, не гладил по голове. Не снимал с него джинсы. Не трогал его. Когда убираешь вот такое как можно дальше, когда делаешь вид, что все в порядке, оно возвращается. Оно просто сидит внутри, как сжатая пружина, ожидая момента, когда сможет ударить как можно сильнее. Как и во все те разы, Джесси чувствует себя отвратительно беспомощным. Он в наручниках, и Тодд не слышит его, как всегда. Он выволакивает Джесси наружу, роняет его кулем на землю, на рыжий, болезненно-цветной песок. Парень даже не сопротивляется. Хнычет: — Не надо, пожалуйста. — А ты ведь правда как девчонка. Тебе же нравится, когда тебе вставляют, а? Тодд везде. Его запах на коже, его руки, его жаркое дыхание. Он такой тяжелый, что не дает дышать, когда прижимает к земле. Джесси просыпается от собственного крика. «Ты же ложился под старого мудака». Хэнк обхватывает его поперек тела, сдавливает сильными, толстыми руками. Бормочет на ухо что-то успокаивающее. Мир схлопывается до этой комнаты, где его успокаивают двое, пострадавшие по его вине. — Все хорошо, тише, тише. Дыши. Когда Джесси успокаивается, когда крики в его голове стихают, уползают в свое укрытие, Мари подает ему стакан воды. Парень пьет, проливая половину на себя, клацая зубами по стеклу. Мокрый, дрожащий. Испуганный до ледяного пота. — Что тебе приснилось? — устало спрашивает женщина. Джесси мотает головой, закрывает уши, прячет лицо в коленях. Хэнк крякает, вставая с кровати, говорит что-то о том, что нужно рано встать и уходит в спальню. — Ты можешь рассказать мне все. — Нет, — Джесси поднимает голову, смотрит на Мари больным взглядом смертельно уставшего человека. — Не могу. Никогда не смогу. — Почему ты кричал? В памяти вспыхивают уже не детали сна, а то, что происходило с ним в Зоне. Как Тодд приходил в его яму. В его лабораторию. — Потому что это все, что… Парень крупно вздрагивает, смотрит на часы, стоящие на прикроватной тумбочке. Четыре часа, тридцать три минуты. — Ложись спать, Мари. Прости, что разбудил. — Джесси, я не уйду, пока ты мне не ответишь. Полуминутная игра в гляделки и Джесси оказывается тем, кто первым отводит глаза. — Джесси, я серьезно. Мне нужно знать. — Меня изнасиловали, ок?! — взрывается парень. — Меня держали в гребаных кандалах, чтобы я варил ебучий мет! И один из них… Тодд приходит в лабораторию и нагибает его над столом. Тодд приводит своего брата. Тодд будит Джесси пинком под ребра. Мари так и стоит посреди комнаты — бледное изваяние, одни лишь глаза блестят. Джесси плачет, спрятав лицо в одеяле. — Это тяжело, — тихо говорит она. Садится на кровать, гладит его по спине. — Очень тяжело. Я не буду говорить, что со временем станет легче. Я не знаю, станет ли, потому что… да, я сталкивалась с такими случаями на работе, но я не психиатр и я не помогала им проходить через то, что с ними происходило потом. Я могу лишь пообещать, что буду рядом. Обнимает со спины, кладет подбородок на костлявое плечо. — Правда или нет? — глухо спрашивает Джесси. — Правда. Пойдем, я сделаю кофе. В огромной футболке, в пледе, накинутом на плечи, он кажется совсем ребенком. Джесси кладет голову на стол, наблюдая краем глаза за Мари, стоящей у кофе-машины. — Это ведь понедельник? — светским тоном осведомляется миссис Шрейдер. — Угу. — Тебе лучше не идти в школу сегодня. Справишься один? — Угу. — Отлично. Ставит перед ним чашку ароматного кофе, садится рядом. Зевает, не прикрывая рот. — Я работаю, Хэнк, наверное, тоже задержится допоздна. Попрошу кого-нибудь проведать тебя, покормить. Как на это смотришь? Джесси заторможенно кивает, грея руки о чашку. — Что-то ты совсем засыпаешь, пойдем-ка. Отведя мальчика в его комнату, Мари направляется в свою спальню. Устроившись под боком мужа, она тихо спрашивает: — Спишь? — Да какое там, — бурчит Хэнк. — Уснешь тут с вами. — Ты слышал? — Да. Обнимает Мари, целует ее в висок. — Ты уверена, что мы справимся? — Мы обязаны. — … Это как ходить по льду. Он трещит под ногами, и каждый шаг может стать последним, но ты продолжаешь идти. Потому что нет обратного пути. Потому что возвращаться некуда. Джейн смотрит на него большими, влажными глазами, гладит по руке, целует в лоб. Обещает: — Всё будет хорошо. Ты справишься со всем. Тянется, чтобы поцеловать его и… Джесси просыпается. Со стоном откидывается на подушку, закрывает лицо руками. В такие моменты ему кажется, что она близко, буквально на расстоянии вытянутой руки. Но парень понимает, что это фикция, пустая, нелепая фантазия. Да, пускай Джейн жива, но это не его Джейн. Джесси почти уверен, что эта девушка — владелец тату-салона, никогда не кололась и никогда бы не взглянула на такого парня, как он. На часах десять утра, Шрейдеры уже давно уехали на работу, оставив Джесси в одиночестве. Старый Джесси Пинкман устроил бы сабантуйчик, позвал бы дружков и накурился в сопли. Но этот Джесси — не тот пропащий наркоман, по крайней мере, он пытается не быть им. Парень натягивает спортивные штаны, умывается, находит в холодильнике яблоко и хрустит им, бездумно переключая каналы на тв. Это не помогает. Джесси снова слышит ее — проклятую тишину, чертову лицемерку, обещавшую ему вечное забвение. Он забивает ее музыкой в наушниках — навязчивым, оседающим в желудке битом. Пустоту в голове заполняет воспоминаниями, как говорила Лидия, переносит всю эту грёбаную срань на бумагу. Синее-синее небо. Одинокая птица — росчерк в вышине. Вкус крови во рту. Приставленный к затылку пистолет. Хреновое хобби, по чесноку — тусоваться в пустыне с чуваками, которые хотят тебя замочить. Это не помогает. Ничто не помогает. Ни гитара, ни его слабый голос, которым он разбивает звенящее напряжение, ничто не может отогнать вязкую, липкую тишину. В дверь стучат. Джесси откладывает гитару, шлепает к двери. — Доставка пиццы. Уолтер. Конечно же. — Привет. Джесси смотрит на знакомого незнакомца, на своего любовника, на дьявола и бога в одном лице. Видимо, его чувства отражаются на лице, потому что Уайт тушуется, протягивает ему коробку с пиццей. — Впустишь меня? — А! Да, — парень сторонится, пропуская Уолтера. Неловко перехватывает пиццу, закрывая дверь. — Дай мне, — Уайт забирает коробку, на миг прикасаясь к руке Джесси. Джесси отшатывается, чуть не падая. Опирается о входную дверь, решив, если что, сбежать куда подальше. Уолтер же уходит на кухню. Мужчина, и не подозревающий о метаниях мальчишки, вещает: — Мари попросила заехать, навестить тебя. Я сейчас в поисках нового проекта, так что был рад отвлечься. Иди сюда, давай поедим. Джесси ест, настороженно поглядывая на Уолтера. Нет, головой он понимает, что этот Уолтер — не Хайзенберг, но все равно продолжает его бояться. — Я вижу, ты не любишь оливки? — улыбается Уолт. — Скайлер тоже их убирает из любой еды. Парень краснеет, только сейчас заметив, что все оливки с его куска пиццы перекочевали на край тарелки. — Ну, типа, ага. Уайт улыбается до боли знакомой, доброй улыбкой. Говорящей — «ты справишься». «Ты лучше всех». Очень учительской.