Точка возврата

— Был один мужик. Мой дилер. Подсадил меня на мет. Это было здесь. Не на Зоне. Он про нее рассказывал. Сопит, сжимает подушку тощими руками. Ребенок совсем. — Что он рассказывал? — Он заменял какого-то учителя… Мы все время были под кайфом, я не помню и сотой части, но про Зону… про Зону мне в мозг вплавилось. В самую, чтоб ее, подкорку. Кевин говорил: неважно, в какую сторону ехать, ползти, лететь. Главное — повернуть на третью тропинку и ехать по ней. Если машина сломается, если спустит шину, застучит двигатель, иди пешком. И я шел. Я шел и шел. И… Всхлипывает. Мотает головой. Тянется к Уолту, берет его за руку. А мужчина оглаживает косточку на запястье пальцем, целует костяшки, смотрит так, как Хайзенберг никогда бы не смог. С нежностью. — Он ведь умер, да? Они все умерли. И я тоже умер. Да? — Джесси… Гладит по щеке, обнимает. Мальчик впечатывается в него. Прижимается губами к шее, опаляет дыханием. Уолтер целует его в щеку, гладит по спине. Его прошивает сотня электрических разрядов при прикосновении к коже, не закрытой больничной пижамой. — Уолт, — заглядывает в глаза, облизывает губы. Кладет ладонь на его ширинку. — Джесси, мы в больнице. — Ой, да ладно, мистер Уайт. Улыбается игриво, оседлывает чужие бедра. Только сейчас мужчина понимает, что на Джесси нет ничего, кроме этой пародии на одежду, пахнущей больницей. — Я не хочу заходить дальше, Джесси. — Почему? Берет его ладонь, ведет ею по своему бедру. Дальше рука Уолта ползет уже самостоятельно. Добирается до паха. — Я же не железный, — бормочет Уолтер. — А ты такой… черт, такой… Он не говорит о своем подспудном, иррациональном страхе того, что мальчик может разбиться на осколки от неосторожного прикосновения. Или о том, что боится сам рассыпаться, оттого, что всего слишком много. Что он, впервые с колледжа, чувствует себя живым. Целует в уголок губ, продолжая водить ладонью. Джесси заполошно дышит, сжимает его плечи. Кончает с тихим вскриком. Шепчет что-то, дрожа всем телом. — Тшш. Все хорошо. Ну что ты? Мальчик мотает головой и вжимается в него сильнее. Просит: — Не поступай, как Кевин. Не будь мудаком, ладно? — Уверяю тебя, что я точно не буду, как Кевин. — Ну, начали вы точно как он… мистер Уайт. — Джесси? Джесси, он тебя трогал? Мальчишка заходится смехом, смачно чмокает химика в щеку. Зевает. — Какая разница? Сам-то не лучше. Бормочет еще разные глупости, едва ли имеющие смысл. Что-то о крапинках в карих глазах. О кроликах и плюшевых медведях. Засыпает прямо на руках. Уайт укладывает Джесси на кровать, бережно накрывает одеялом, гладит по голове. Кевин улыбается. В уголках рта собираются морщинки. Говорит: — Ты был очень сладким мальчиком, Джес. И очень, очень глупым. Десять лет уже прошло, да? Наверное, я в другом городе. Бегу от очередного обвинения в педофилии. Как считаешь? Наверное, у меня есть новый мальчик. Улыбается. Щерится. Встает с подоконника кошачьим, слитным движением. Джесси тошно. Джесси ощущает себя грязным. — Я ведь не мог говорить о Зоне, не попробовав ее на своем опыте. Каждый находит там то, чего хочет, знаешь? Я научился там рисовать, очень круто рисовать. И соблазнять маленьких, невинных… Он подходит ближе. Сдергивает одеяло с кровати. Облизывает ноги Джесси взглядом. Мальчик отползает дальше, просит, умоляет Кевина отойти. Его выдергивает из сна резко, неожиданно и больно. — Маленький, маленький, всё хорошо, мама рядом. — Мама? Мари укачивает его, целует. Кажется, сама плачет. — Это просто сон. Просто плохой сон.