Точка возврата

— Теперь ты будешь встречаться с социальным работником каждую неделю. Джесси откидывается на подушку с тяжелым вздохом. Смотрит на Мари из-под ресниц. Женщина поджимает губы, вытирает глаза. — И я вынуждена ограничить твое общение с Кайлом. Я полагала, что он самый разумный из твоих знакомых и понимает, что… — трет лоб, скалится, изображая улыбку. — Но он тебя напоил перед походом к терапевту. Ты хоть понимаешь, что было бы, если бы в твоих анализах обнаружили наркотики? Мальчишка вскидывается, ощеривается, как уличный пес. — Я больше не торчу! Я не кололся, не нюхал, даже гребаную травку не курил, чтоб вас всех! Я чист. Чист, Мари. «С момента смерти я только пытался заспиртоваться». Эти злые, циничные слова не выговариваются. Не лезут в горло. Может быть, потому что Джесси тошно от этой реальности, может быть, дело в Мари. Пинкман ненавидит, когда женщины плачут. Так что он просто закрывает глаза и делает глубокий вдох. Он не может объяснить, что ему не за что держаться. Что его легкие заполняет тишина, что его преследуют мертвецы и галлюцинации. Что он ненавидит, когда ему лезут в голову, потому что ему самому не хочется там находиться. — К тебе пришли друзья, поговоришь с ними? Они влетают в палату — шумные, объемные, живые. Мари выскальзывает за дверь бумажной фигурой, болезненно-тонкой и хрупкой. Ванесса ставит в вазу букет ромашек, Гарри, с так и не стершимися до конца матерными словами на лице, приземляется на стул у стенки. — Эй, чувак, мне твои прочитали нотацию, — обнимает его Кайл. Шутливо бьет в плечо. — Неужели я тебя настолько сильно накачал? Энди садится на кровать. Шепчет: — Привет. У него красные глаза. Джесси берет его за руку, и, словно извиняясь, улыбается. — Я разве не просил тебя перестать звонить, Скай? — Можешь забрать Флинна из школы? У меня дела. Уолтер фыркает. Спрашивает язвительно: — Что-то еще, любовь моя? — Ах да, я говорила с Мари по поводу того, что ее… что их подопечный разговаривал с тобой перед тем, как наглотаться таблеток. Ее очень беспокоит твоя одержимость парнишкой. Она просила передать, что если ты еще раз его побеспокоишь, она попросит ордер. Уайт не отвечает. Швыряет стакан, который держал в руке, через всю кухню, но молчит. А Скайлер продолжает. — Интересно, как твои компаньоны отнесутся к тому, что ты трахаешься с малолеткой? — Сука. — Извращенец. — Забрать Флинна? — Да. Через два часа. — Хорошо. Уолтер кладет трубку, стоит пару секунд со сжатыми кулаками, потом идет убирать осколки. В его голове Джесси: прозрачные глаза, губы, слепо тычущиеся в его шею, жаркое дыхание. Отчаяние, льющееся из его глаз, заполняющее мир вокруг. — Черт, Мари. Женщина виновато прячет ноги в сворованных туфлях под стулом. Хэнк закрывает лицо ладонями, замирает. За последние пару дней он так устал. Так сильно устал. — Ты же так хорошо держалась. Шесть месяцев? — Семь с половиной, — гнусаво отвечает Мари. Хлюпает красным носом. — Что предложишь? Своруешь денег на психотерапевта? — Не надо так. — А что еще ты можешь сделать? Снова попасться на горячем и звонить мне? — уже кричит, вскочив со стула. — Ведь, какая удача, твой муженек — коп! — Не кричи, пожалуйста. Сжимает кулак, упирается в стол. Оглядывается вокруг, на любовно обставленную гостиную. Растерянно повторяет: — Черт, Мари. Что же мы так? Может… нам же предлагал соцработник? — Я справлюсь. Просто не буду ходить по магазинам одежды. Справлюсь. Смотрит на него с неожиданной жесткостью. Упрямо. Как никогда раньше не смотрела. — Ты для меня дороже всего на свете, — выдыхает Хэнк. Смотрит на жену с невыразимой нежностью, гладит ее по щеке.