A Chemical Romance

Когда я в первый раз встретил Фрэнка, на нем не было даже клочка одежды. Он разлегся на кровати Джерарда и читал комикс, когда я ворвался в комнату без стука. Я вскрикнул, потому что… ну, я и раньше вот так вваливался в комнату Джи, заставая его переодевающимся, но ведь татуированный панк-подросток на кровати брата, безусловно, не был Джерардом, и он, безусловно, не был одет. Я прикрыл глаза рукой. Фрэнк усмехнулся и спокойно пробормотал: — О, эй! Ты, должно быть, Майки. Я осторожно посмотрел сквозь пальцы. Он натянул одеяло на себя, я чуть ли не вздохнул с облегчением: — Ты, должно быть, Фрэнк. Вдруг дверь ванной открылась и оттуда вышел Джерард и, увидев меня, мгновенно завизжал: — Майки! Убирайся! — потому что он тоже был голым. Господи. И весь этот инцидент был неловким некоторое время. Для меня, по крайней мере. Фрэнку, кажется, было наплевать на это. И таким он был большую часть времени — нет ничего, что могло бы сбить с толку Фрэнка Айеро. Он запросто справлялся со всеми трудностями на его пути, а потом двигался с полученным опытом дальше, не позволяя ничему разрушить его веселье. Он любил повеселиться. Он просто обожал иронизировать и подшучивать, при этом постоянно хихикая, а еще любил вешаться на Джерарда и взбираться на меня, потому что, очевидно — он не имеет никакого чувства личного пространства вообще. Фрэнк был как маленькая собачка: громкая, неприятная и раздражающая, но невероятно милая и привлекательная. Много раз я хотел ударить его, но также и много раз поцеловать. Не в романтическом смысле, а в благодарность за то, что он любым способом старался сделать моего брата самым счастливым человеком на свете. Никогда раньше я не хотел поцеловать кого-либо за подобного рода вещи. Хорошее чувство. Фрэнк был одним из самых спокойных людей, которых я встречал в жизни. Я мог бы поклясться, что если бы Джерард изменил ему, он бы просто пожал плечами и сказал: «Все в порядке, Джи. Просто не делай этого снова, пожалуйста». Он не любит спорить. Нет, серьезно, в любом случае. Он бывал разгоряченным иногда, и даже повышал голос время от времени, когда мы спорили о комиксах или музыке, или фильмах, или о чем-то еще тривиального характера. Но он никогда не был слишком сердитым, никогда не воспринимал что-либо всерьез. Он и Джерард никогда не ссорились, ни даже однажды. Но после смерти Джерарда очень многое изменилось во Фрэнке. Он был похож на беззаботного, вечно счастливого молодого панка, так было всегда; просто он носил маску, которая скрывала весь гнев или боль, что он чувствовал. И когда Джерард исчез, эта маска тоже исчезла. Когда я позвонил Фрэнку с новостью, он в самом деле не проронил ни слова. Я сказал ему, что это случилось, и он молчал в течение очень долгого времени. Позже я спросил, в порядке ли он. Это был глупый вопрос. Конечно, он не был в порядке. Он был в больнице почти постоянно в течение последней недели, но именно в тот день он не смог приехать. И это даже неважно, в любом случае новость адски обожгла бы. Но он прошептал: — Да. Только… не вешай трубку, ладно? Я согласился. Мы просто оставались на линии практически полчаса. Вместо слов мы обменивались только тихим дыханием и тяжелой тишиной. И это было странно, абсолютно неправильно. Да чтобы я висел на телефоне с Фрэнком, а он не забалтывал меня?! Он не стал долго и сбивчиво рассказывать мне о свидании, что было у них с Джерардом, кажется, совсем недавно, не стал рассказывать о концерте, который он только что отыграл. Он просто проглотил язык. Я немного плакал и был уверен, что он слышал меня, но так ничего и не сказал. Его дыхание даже не изменилось. На следующее утро я еле тащился вверх по лестнице, чтобы заставить себя позавтракать, несмотря на отсутствие аппетита. Я обнаружил Фрэнка за кухонным столом, а моя мама тихо разговаривала с ним и делала блины. Ее глаза были наполнены слезами. Его глаза были пустыми. Мы позавтракали в тишине. Мама сказала мне, что папа в своей комнате. Он будет позже. Наверное. После того, как мы поели, я спросил Фрэнка, не хочет ли он спуститься вниз со мной. Но он не остался надолго, потому что мы начали ругаться и это был первый раз, когда я увидел Фрэнка в такой ситуации. Были крики и слезы, и он даже пытался ударить меня. Когда он уходил из моей комнаты, он столкнул глиняную скульптуру единорога с полки, которую я слепил в старшей школе — единственное успешное произведение искусства, которое я когда-либо делал. Она разбилась вдребезги, как только коснулась пола. Он так и не попросил прощения за это.