Я буду приносить тебе камни

Кара — это Супергёрл. Впервые за последнее время эта мысль отдаётся чётким звоном в голове. Будто только теперь она распробовала на вкус это осознание. Горчит. Грудь женщины скована тяжестью, словно наполнена чем-то плотным и застывающим. Чувство вины свербит между рёбер, раздражая и не давая вдохнуть свободно. Кэт не ждала этого. Ни того, что Кара — добрая, неуклюжая и нежная Кара — окажется городской героиней, которой она сама дала имя, ни тем более того, что эта девочка станет себя изводить, потому что полюбила. От этой мысли её передёргивает, и Кэт не может разобрать, относится эта реакция всё ещё к Каре или уже к ней самой. Тёмная спальня становится вдруг невыносимо огромной и холодной, лунный свет, крадущийся по краю подоконника, не добавляет уюта. Грант садится на постели, подбирая одеяло ближе к шее, и смотрит туда, где мрак истончается лунным серебром. Она прислушивается к самой себе, пытаясь понять, что же чувствует, но волна страха, окатившая её тело, отбрасывает эти её попытки разобраться в себе, потому что слишком боязно найти то, чего не должно быть. Найти нечто неправильное и откликающееся. Кэт не нужно разбираться в себе, не нужно думать о том, каково это, осязаемо ощутить, как чья-то любовь согревает плечи, обволакивает сердце, качает неспокойные мысли, и они становятся тише. Не нужно пытаться почувствовать, каково быть настолько любимой кем-то, кто не ждёт ничего в ответ, а лишь отдаёт, на протяжении всего времени просто отдаёт даже больше, чем мог бы. Больше, чем человек способен отдать. Потому что если на один крошечный миг она задумается, что впервые за всю свою жизнь она нужна кому-то до дикого отчаяния, то не выдержит. Её стены будут сметены в один момент, обнажая всю человечность, годы одиночества и затвердевшей боли. А этого Кэт не вынесет. Поэтому на следующий день она ведёт себя так, словно не было в её руках всей этой правды, обжёгшей кожу и наказавшей ожогами сердце. Не смотрит на тускнеющий взгляд Кары, которая понимает всё, стоит Кэт только появиться в её системе координат, принимает негласные условия. Кэт вообще не смотрит на Кару. Только чувствует, как в воздухе разливается удушливая печаль, сбивающая с ног, кажется, каждого, кто появляется в офисе. Кэт собирается сесть за стол, но замирает с подогнутыми коленями. Пальцы крепче вцепляются в край стола, и женщина со сбившимся дыханием смотрит на поблескивающую небрежную россыпь камушков. Но не сразу осознаёт, а только чувствует. Потому что прежде, чем она взглянула на них, её сердце вдруг стало тяжёлым. Несколько холодных и одновременно обжигающих волн прокатились по телу одна за другой, и только тогда Кэт увидела. И теперь, когда хризолит вызывающе блестит на её столе, Кэт чувствует, как её решимость сделать вид, что ничего не произошло, что жизнь в офисе и её собственная никак не изменились, рушится. Она закрывает глаза и едва различимо зовёт, зная, что этого достаточно, чтобы быть услышанной: — Ка… — нет, нельзя, нужно как прежде. Нельзя называть её так, потому что теперь искажение будет необходимой преградой между ними. И Кэт должна сохранить её, — Кира! Появляется на пороге и с усилием заставляет себя пройти дальше, сохранить эту лёгкую (ложь, какая ложь) улыбку. — Да, мисс Грант? — и голос не срывается. Он звенит весенней капелью, отражается от стен, ютится на дне сознания, и Кэт хочется закричать на неё, чтобы она перестала бессовестно и безропотно принимать правила Кэт, желающей вести себя так, будто любовь Кары не бьётся в её груди как в клетке. Потому что Кэт и есть клетка всего живого в Каре. Но она лишь плотнее сжимает губы и выжидающе смотрит на Дэнверс, напоминающую, скорее, тень от той искрящейся невозмутимой Кары, что однажды вошла в её офис. «Во мне нет ничего особенного»… Кроме самой красивой и жизнерадостной улыбки, не в пример сегодняшней, кроме самого большого и доброго сердца, изъеденного тысячами печалей… — Что это? — самый глупый вопрос этого дня. Но иначе любая формулировка звучит опасно. Потому что спрашивать прямо — придавать значение. А этого никак нельзя. Кара меняется в лице, но лишь на мгновение. Только Кэт достаточно, чтобы уловить его. Оно отзывается где-то внутри Грант, разбегается на сотни жемчужин, и вот, — она чувствует каждую. Это похоже на боль, только очень ласковую. — У меня больше нет возможности дарить их женщине из иллюзий, а оставить себе нельзя. — Говорит Кара ровным голосом и, переводя взгляд от камней на Кэт, не чувствует неустанной ревущей внутри боли и удивления она тоже не чувствует. Словно из неё выкачали эмоции, но легче не стало. — Потому что иначе не смогу удержаться. Ведь я всё ещё знаю, где лежит пузырёк с ядом паразита. Она говорит так открыто и равнодушно, что Кэт вдруг ощущает прилив какой-то ледяной отрешённости, когда немедленно хочется согреться и пить много горячего чая. Она не понимает, что значат слова Кары, но сегодня спрашивать не станет. И, может быть, никогда тоже. Грант кивает головой, принимая ответ таковым, просит Кару принести макеты для обложки к новому выпуску журнала. И чувствует облегчение, когда Кара уходит, потому что ощущать её ложное спокойствие неожиданно тяжело. Ведь теперь Кэт знает, какова цена. __________________________________________________________ Ничего не утихло, нет, просто стало иным, онемевшим и бьётся где-то там внутри, распространяя свои беспорядочные «бух-бух-бух». И Кара ровняет свои шаги по этому странному ритму, словно это поможет усмирить его. Она ощущает себя невероятно уставшей, как если бы внезапно вся усталость мира опустилась ей на плечи, как руки старого доброго друга, и сжала ладони, пальцами впиваясь до самой кости. Кэт знает, теперь Кэт всё знает и мучится близостью Кары. Надо было отпустить, согласиться, но теперь им обеим предстоит выживать рядом, смотреть друг на друга и: одной отводить глаза, второй — вспыхивать болью. Кэт знает и кажется теперь ещё недоступнее, ещё холоднее, потому что это её способ защититься от любви Кары. Она чувствует себя обесточенной, пустой оболочкой, не знающей, чем заполнить нутро, как подавить образовавшуюся пустоту. Даже если она ложная, даже если это всего лишь попытки её разума справиться с той мощью одолеваемых его эмоций. Потому что это ещё невыносимее. Дэнверс возвращается в кабинет Кэт, передаёт ей макеты и уходит за свой стол, какое-то время редактирует очередную статью, когда её взгляд зацепляется за блеск чернил и что-то совершенно лишнее, не вписывающееся, что-то такое гладкое и мягкое, если перекатывать на языке. Она резко комкает лист бумаги, когда понимает, что уже несколько строк пестрят сплошным «Кэт-Кэт-Кэт-Кэт-Кэт». Чёртова болезнь, поразившая её сознание, чужеродная и совершенно уродливая, потому что нет в ней ничего земного и нормального. Ей становится противно от того, что её искорёженное чувство обращено к Кэт, к хрустально чистой, сияющей золотыми нитями Кэт. Оно выползает из своей пещеры, чтобы только взглянуть на женщину, ради которой существует, ради которой уродует душу Кары, наполняет её нездоровым блеском, когда в уголках губ Кэт мелькают лучики морщинок, выцветающих в улыбку. Разбрасывает нескончаемые багровые листья, которые догнивают где-то внутри, когда Кэт изгибает запястья, выпячивая тонкую магистраль синих вен. Разливает прозрачный мёд, обжигая сладостью, когда Кэт отворачивается, и золото её волос переливается пойманными солнечными лучами. Поражает соком безумия, когда Кэт прикасается к губам этими чёртовыми дужками очков, отчего кончик впивается в мягкую кожу рта. И Кэт видит его, потому что оно больше не в силах довольствоваться взглядом, оно хочет быть перед ней, обнажившимся и кровоточащим: «Здравствуй, это я!». А потом Кара слышит своё имя и вскидывает голову на экраны КэтКо, где идёт репортаж с места пожара, воспылавшего после атаки пришельца. Корреспондент говорит ужасные вещи о ней, потом что Супергёрл оставила этот город, и все погибшие и пострадавшие люди теперь на её совести. Чёрт возьми, она знает это! И сердце колотится так быстро, заходится в агонии, порождая новые приступы вины, и она плавит её изнутри, растекаясь на миллиарды атомов боли. И Кэт смотрит на неё так остро, так яростно, зовёт к себе и кричит на неё, так долго, что Кара забывает, когда всё это началось. — Супергёрл должна была быть там, — её захлёстывает эмоциями, она ходит из стороны в сторону, всплёскивая руками, — люди погибают, Кара! — и нарушает ещё одно обещание, данное себе. Дэнверс собирает последние силы, чтобы сказать: — ДЕО позаботится о них, — и теперь Кэт видит, насколько тяжело Каре даётся бездействие, и отступает. Но так не должно быть, она обязана взять себя в руки. Это уже выходит за пределы личных проблем, и Кара должна была понимать это, взваливая себе на плечи ношу героя. Но Кэт нечего предложить в качестве мотивации, разве что… — может, мне стоит появляться под прицелом преступников каждый раз, чтобы привлечь твоё внимание? Это нечестно, Боже, как же нечестно, удар под дых. Хрупкой, но твёрдой рукой. Молодец, Кэт, ты всегда знала, как использовать самые больные места. Кара морщится, будто через неё пропустили сотню криптонитовых лезвий. Эта гримаса заставляет Кэт сделать шаг вперёд и протянуть руку, чтобы прикоснуться, чтобы исправить, выжечь память об этих словах, но Кара не позволяет ей. — Этому городу пора привыкнуть выживать без Супергёрл, — тихо произносит она, и Кэт снова вспыхивает, злясь на себя, на Кару, на её боль и отчаяние, почти ненавидя её за то, что она сдалась. — А ты привыкла? — и они обе знают, о чём спрашивает Кэт. — У меня никогда не было другого выхода, — отрезает Кара и уходит, едва сдерживаясь от того, чтобы побежать. Потому что именно в этот момент онемение спадает, и на волю вырываются сотни острых, жалящих игл. Прошивают, протягивают нити, звенят под кожей, царапают сердце. И хочется разбить собственные губы о губы Кэт, чтобы забыть всё на свете, забыть вину и всё, что связано с прошлым и настоящим, только растекаться в поцелуе и не думать о последствиях. Стереть слова, сказанные и ещё ни разу не прозвучавшие, а потом просто исчезнуть. Раствориться в пространстве, обратиться в ничто, не оставить даже памяти о себе. Ничего. Ничего. Ничего. К вечеру газеты пестрят гневными статьями о Супергёрл, упрёками, и Кара сгибается под тяжестью вины, усилившейся в тысячи раз, переломавшей то, что, кажется, уже нельзя сломать дважды, трижды, четырежды и так до бесконечности. И она теряется в собственных чувствах, позволяя погрести себя этому бушующему океану. Качается на его солёных волнах, не знающих мелодий утешения, разбивается о скалы собственной боли и высыхает пеной на каменной поверхности. Уинн старается её подбодрить, но в конечном итоге просто перестаёт пытаться даже заговорить с ней, потому что это бесполезно. Кара воспринимает всё через толстую пелену чего-то мутного и поглощающего все звуки вокруг неё. Люди говорят с ней, но она видит лишь как шевелятся их губы, автоматически кивая головой и стараясь поскорее прекратить контакт. Несколько раз смотрит в сторону кабинета Кэт, где женщина то нервозно расхаживает от стола до стойки со спиртным, то теребит своё ожерелье, что-то рыча в ответ на репортажи о Супергёрл. И только в последний раз Кара получает ответ на свой взгляд, он возвращается к ней электрической волной, прошибает тело и впивается в пол. Ей кажется, если она сдвинется с места, то под её ногами останется выжженный след, чёрное уродливое пятно. Но она перебирает ногами, и там ничего нет, никаких следов повреждения. Ничего. Ничего. Ничего. А потом офис пустеет. И что-то разгорается в ней так быстро и стремительно, что, кажется, уже тянет дымом. Уинн сдавленно шипит от боли и пытается ослабить хватку Кары на своём запястье, но девушка упорно идёт вперёд, бездумно глядя перед собой. Потому что она сейчас сгусток энергии, страшной и бесконтрольной, она не думает, но делает, словно внутри что-то щёлкнуло, и вот возникла новая миссия, до нелепого странная надежда почувствовать что-то ещё, заглушить хотя бы на несколько минут, секунд, мгновений. Как же это в духе безнадёжно влюблённых, искать заполнителя, того, что отвлечёт хоть ненадолго от зудящего ощущения, от выстраданной памяти, искать того, кто станет громоотводом лишь для того, чтобы после не суметь простить себе падения. Их маленький полутёмный штаб встречает тишиной, которую нарушает только сорвавшееся дыхание, когда Кара быстро целует Уинна, который, оцепенев, не может ей ответить. Она знает, что он не заслужил такой роли, но не думает об этом, ни о чём не думает, только хочет почувствовать. Но слишком рано для подобного рода попыток, она не готова, она не простит себе. Но не простит она себе застывшую на пороге Кэт, испуганную и тут же в один момент собравшую в себе всю ледяную сталь мира. Каре так больно, что она причиняет боль другим, заражая их своим отчаянием и разрушая и без того непрочные связи. Видит ли она в этом спасение? — Нет. Кэт не говорит ни слова, разворачивается и просто уходит, но Кара замечает, как крепко сжаты её ладони. — Прости, Уинн, — шепчет она, закрыв глаза и опустив голову, а потом уходит следом за Кэт, оставив растерянного друга в одиночестве. Она так много потеряла, что, по большому счёту, какая теперь разница, если ещё одна потеря исполосует ей кожу? Она ничего не почувствует. Ничего. Ничего. Ничего. Кара знает, где найдёт Кэт, когда видит, что её кабинет пуст. Балкон. «Здесь её глаза не видят, чем она больна» Кэт сидит на одном из своих диванчиков, и впервые у неё нет в руках стакана с алкоголем. Она просто смотрит в небо, усыпанное звёздами, холодными тысячи лет и остающимися столь же прекрасными. Сыплют свой серебристый пепел на землю и собирают завороженные взгляды, Кара так смотрит на Кэт. Всегда смотрела. Так странно вдруг осознать, что являешься чьей-то звездой. Словно внезапно ощутить на языке гладкость мёрзлых ягод. Она не поворачивается к Каре, которая молча подходит и опускается у её ног, прислоняясь к коленям, и так же тихо выдыхает. «Я знаю, что ты делаешь, девочка…» — Растрачивая себя, ты не почувствуешь облегчения, — говорит ей Кэт. — Я знаю, — вторит ей Кара, закрывая глаза, когда Кэт опускает руку на её волосы. И Дэнверс ничего не нужно, кроме этого момента, запечатлевшего их двоих в томном вечере беззвучия, цветущего запахом древесины и горьких цитрусовых нот. Нестерпимо хочется чаю.