Я буду приносить тебе камни

«— Я больше не верую ни во что. Для меня нет ни неба, ни ада, а если и есть ад, то я его не боюсь — он не может быть ужаснее часов, которые я пережил в то утро, в тот день». Стефан Цвейг

Michel Polnareff–Le Bal des Lazes Michel Polnareff–Ça N’Arrive Qu’aux Autres Звонок раздаётся так далеко, словно из другой реальности, от которой её отгородила ночь. Густая, почти безумная от своей слепоты, она поглотила её хрупкое существо и бережно хранила в коконе отчаяния, такого горького и одновременно сладостного, потому что отсутствие сладости стало бы послаблением горечи, а она должна ощущать разницу, чтобы метаться с одной стороны на другую. И теперь трель телефона разрывает все слои ночи, подбираясь к её острому слуху, сначала осторожно, а затем всё настойчивее. И Кара вскакивает от неясного чувства то ли тревоги, то ли предвкушения, она боится, потому что знает, чьё имя увидит на экране телефона, и не ошибается. А потом из трубки слышатся невыносимо протяжные слова: — Я хочу, чтобы ты приехала, — голос Кэт звучит твёрдо, почти жестоко. Но после всего случившегося он всё-таки звучит, — прямо сейчас. — Что-то случилось? — ей нужно спросить, чтобы Кэт ответила, грубо и резко, чтобы накричала, но услышать, что это действительно она и что она говорит с ней. — Нет. Случится. Она не считает, сколько проходит времени, пока расстояние между ней и Кэт сокращается, в этом нет смысла, потому что оно всегда было и будет между ними. Расстояние — это то, чего ей не преодолеть, с чем не справиться ни в одной из схваток. И она сама добавила лишнее пространство, выложила неосторожными движениями. — Его доставили утром, — говорит ей Кара, входя в кабинет и собирая всю свою силу для того, чтобы не отвести глаз. Так она теперь всё время держится. Повторяет дежурные фразы, выполняет свою работу. И только под вечер, когда их остаётся только двое, она приходит помолчать. Там, над городом, откуда не видны её слабости людям. Где только Кэт, с которой они делят тишину и реже — прикосновения. Кэт раскрывает подарочную упаковку, достаёт довольно увесистую коробку и открывает. — Что это? — спрашивает она, и Кара не успевает ни отойти, ни ответить, когда понимает, что там. Красная вспышка озаряет комнату, и Дэнверс отбрасывает от стола Кэт. На пол она падает уже без сознания, потому не слышит, с каким страхом её имя срывается с губ Кэт. В доме Грант темно. И Кара чувствует облегчение, что не может сейчас разглядеть её или встретить её взгляд, холодный, надменный, жестокий, потому что именно такой она ощущает её сейчас, она рада, что только силуэт и запах выдают присутствие женщины, её тихие шаги, шелест ночной сорочки на тонких бретельках. Почему-то сейчас Кара думает о её плечах, неприкрытых тканью, аккуратных, хрупких плечах с нежной кожей, об изящном переходе плеч в ключицы, о том, как пахнет кожа в ямочках у основания шеи, образующихся от движения. И о том, как легко оставить на этой коже следы… — Что бы мне сделать, Кэт? — голос Кары звенит уверенностью и переливается сталью, потому что сейчас, стоя так близко, вжимая ладони в хрупкое тело и чувствуя его тепло через ткань одежды, она чувствует, как внутри поднимается всё подавленное, скрываемое и по сей час. Кэт делает это с ней. Кэт. Всюду Кэт, только Кэт. Самое страшное помешательство — Кэт. Лицо, поражённое страхом, становится непроницаемым, будто окаменевшим, и та непоколебимая власть, что плещется в этот миг в её глазах, растекается и под руками Кары. Она выглядит так, будто ей открылось самое важное знание, сама суть, которая изгнала из неё страхи, наделяя силой, сокрушительной и безжалостной. Безжалостной. Такой Кэт умеет быть лучше всего, такая Кэт прекраснее, чем можно представить. — Ты никогда не причинишь мне боли, даже если захочешь, — шепчет Кэт, и руки, сдавливающие её, ослабевают, опускаются, и она больше не видит холодной жажды в глазах напротив, только поражение. Тысячное поражение в бою, который всегда закончится на её имени. Горло сдавливает и так хочется вскрикнуть, выплеснуть это чувство звуком, но Кара сжимает кулаки, вбирает воздух и продолжает следовать за Кэт. Не думая, не чувствуя. Всё это уже случилось. Кэт останавливается в проёме, пропуская Кару вперёд, но она замирает перед ней, будто не решаясь пройти дальше. Они обе знают, где находятся. Кара закрывает глаза, глубоко вдыхает, распределяя воздух, пропитанный Кэт внутри себя, впитывает этот момент, как и сотни до него. Чтобы помнить, потому что ей остаётся только память. Всегда только память. Так она будет хранить Кэт. Внутри себя. — Иди, — тихо говорит женщина, и Кара открывает глаза, делая шаг вперёд. Грант закрывает за ней дверь. А Кара думает, что в этом доме слишком холодно. Поэтому пробирается к окну, чтобы закрыть его и занавесить. Кэт ложится в постель, и Кара знает, чего она ждёт. Но не понимает, не может понять. Разве она не боится? А потом приходит истина. «Мы никогда об этом не заговорим», — она чувствует её взгляд и каждое слово, что Кэт не скажет вслух. «Потому что, видит Бог, я этого хотела», — и это пугает обеих. Вот она стоит в комнате рядом с окном, и всё её существо пульсирует, откликается на томящую темноту, застывшую, как и Кара. И знает, что Кэт здесь, сжимает края одеяла, глубоко дышит и не накрывает плечи, несмотря на то, что ей тоже холодно. Кара чувствует её, чувствует каждой частичкой, будто обратилась в песок, впитавший следы Кэт. И кожа её становится вдруг такой чувствительной, остро реагирующей на любое колебание, и Кара представляет, что если забраться в эту постель, к холодным по краям простыням, когда даже одеяло сначала холодит, прежде чем согреть, то она обязательно столкнётся с обжигающим теплом тела Кэт. И не будет ничего важнее, чем найти руками её запястья, сложенные на животе, и сжать, коснуться холодными ногами горячей кожи её ног, случайно зажать между пальцев ткань её рубашки, но не суметь отпустить. Вжаться лицом между телом и воздушным одеялом и вдыхать её запах, зная, что ткань ночной сорочки сбилась и обнажила бедро. Кара не знает, как Кэт позволяет ей коснуться себя теперь. Не знает, как позволяет себе. Но идёт к ней и ложится рядом, и Кэт отзывается, прижимаясь к ней спиной. Кара медлит лишь мгновение перед тем, как обнять её, буквально сжать в своих руках, как самое драгоценное, как последнее, что у неё осталось, как мир, который ей не удалось спасти. И вот она в руках её, тёплая и хрупкая, болезненно желанная, и в этом нет ничего от влечения. Только безграничное и трагическое счастье ощущать её каждой клеточкой своего тела. Ощущать её своей. Это выбивается из всего, что Каре известно, из их жизней, из этой реальности. Будто эти стены ограничивают их от целого мира, растворяют их прошлое, оставляя насущное, в котором они прорастают друг в друга, просто прикасаясь. В котором Кара вдыхает и вдыхает, а Кэт хочет, чтобы её руки сжались плотнее, чтобы до боли, до вскрика. А потом она поворачивается в её объятиях, и Кара удерживает вздох, когда волосы Кэт задевают её щёки, как мимолётно их запах проносится мимо чуткого носа. И теперь Кара видит её глаза, сокровенный блеск, который вызывает только ночная мгла, и Кэт решается вернуть просьбу. Нет, она требует. — Поцелуй меня, — она знает, как много просит, как много хочет сейчас. Потому что Кара подчинится, прекрасно осознавая, что это будет лишь случайно вырванным из их истории моментом, потому что Кэт просит это для себя. Потому что она может играть с Карой, зная, что больно будет обеим. И всё же делает это. Потому что Кара простит, потому что Кара примет её жестокость и отдаст ей всё, что у неё есть и даже то, на что у неё нет права. Она отдаст и не попросит ничего взамен, даже если это снова разорвёт её, даже если в ней разгорятся тысячи раскалённых солнц, только чтобы погаснуть и раскрошиться, чтобы остаться в ней бесполезными углями с острыми краями, она отдаст. Потому что безжалостной Кара любит её ещё сильнее, ещё отчаяннее. То, что случилось несколько дней назад, то, что Каре предстоит простить себе, прощено Кэт. Кэт, которая всё это время боролась с необходимостью, вспыхнувшей внутри неё. С необходимостью, которую она решила воплотить через боль, потому что другого пути для них нет. Им придётся пережить друг друга, чтобы снова стать теми, кто может твёрдо стоять на ногах. Теми, кем были раньше. — Безжалостная, безжалостная Кэт, — смеётся Кара, и по её щекам катятся слёзы, потому что она не откажет ей. Ни в чём. Она позволит ей всё, потому что давно не принадлежит себе, теперь она кто-то другой. И страшнее всего обеим признать, что если Кэт однажды прошепчет ей «Убей», Кара пойдёт и на это. И Кара целует её, вжимается в мягкие губы, влажные и тёплые, и это больше всего, что с ней случалось прежде. Когда Кэт отвечает ей, встречает её язык, переплетая со своим, то трогая лишь кончиком языка, то вбирая его в свой рот. И у Кары перехватывает дух, она больше не помнит ничего, что было раньше, не чувствует, не знает, потому что есть только Кэт и её поцелуй, только её запах, только слёзы, обжигающие щёки. Напрягшиеся сухожилия на запястьях под пальцами Кары: две тонкие длинные линии, тихие выдохи, перекатывающиеся на язык Кары. И запах Кэт, нескончаемый, острый и пьянящий, сочащийся по коже. «Не существует мира больше без тебя. А если он и есть, то я его ненавижу всеми силами. Пусть такие миры крушатся и горят. Они не смеют быть живыми без тебя» Внутри Кары разбиваются волны, её океаны выходят из берегов, и рыба безвольно бьётся о скалы, всплывает в бурлящей воде. Внутри Кары падают звёзды и горят, даже опустившись в воду. Внутри Кары катарсис. «И все мои воды полны тобой. И ни один ковчег не уцелеет, и вспенится небо» Кэт отстраняется, поворачивается обратно, всё так же прижимаясь к тяжело дышащей Каре, и закрывает глаза, перебирая память о поцелуе во рту. Всё так, как должно. Когда приходит утро, Кэт, так и не сомкнувшая глаз, выбирается из тепла постели. Исчезает за дверью ванной, оставляя Кару слушать, как течёт вода. Окна зашторены, и свет в спальне Кэт кажется серым, как и небо, распластавшееся за окном, мечтающее попасть в чужую обитель, но не имеющее возможности даже заглянуть за плотную ткань занавесок. Дэнверс придвигается ближе к половине, на которой лежала Кэт, гладит простыню, повторяет пальцами впадины, оставшиеся от тяжести тела Кэт. Сегодня всё кажется другим, нереальным, сомкнувшимся. Эта резкая перемена острым обломком впивается в её жизнь, кровоточит чем-то новым и густым. Кара чувствует, как молчание заполняет её, то самое молчание, когда звук кажется неестественным, насильственным. Она закрывает глаза, вслушиваясь, улавливая нечто незнакомое в этом утре — присутствие Кэт, которая скоро выйдет, посмотрит на неё, и всё это станет единственно возможной реальностью. Эти стены. — В шкафчике слева ты найдёшь полотенца, зубную щётку возьми в тумбочке, — Кэт направляется к гардеробу, исчезает внутри и снова появляется через несколько мгновений. В её руках что-то шелестящее, объёмное, и Кара приподнимается на локтях, чтобы посмотреть, что там. — Это должно тебе подойти. Дожидается, пока Кара поднимется, возьмёт комплекты белья, а затем снова забирается в кровать и больше не смотрит на Дэнверс. Кара ни о чём не спрашивает, принимает условия и отправляется в ванную. Вода уносит сонливость и даже, кажется, часть тревоги, раскрывшейся вдруг цветком в её груди. Она не знает, что делать дальше, поэтому просто возвращается к Кэт и ложится рядом. Они молчат. Несколько раз Кара переворачивается и случайно касается руки Грант, а потом суетливо одёргивает себя, удерживаясь от извинений. Что-то меняется, незримо, но кардинально, и она больше не чувствует себя будто не в своей тарелке. Приходит понимание правильности. Правильно быть здесь с Кэт, после того, как напала на неё из-за облучения красным криптонитом. Правильно закрывать глаза и прислушиваться к сердцебиению Кэт, потому что это единственный важный звук, который не уродует тишину. Правильно лежать так близко и вдыхать её жар. Правильно носить то, что хочет Кэт. Правильно не спрашивать, почему Кара здесь. И то, что здесь и сегодня Кэт кажется другой — правильно. День так и проходит в молчании, в редких передвижениях, пересекающихся взглядах, от которых щемит в груди и будто что-то ломается. Они не покидают спальни Кэт, не идут обедать, не отвечают на звонки и не открывают окон. Только они, только они внутри этих стен и их не вмещающаяся боль, бескрайняя любовь и неподъёмная вина. Кара смотрит на Кэт, такую далёкую прямо сейчас, и видит в ней отголоски своей лихорадки, такой тихой и незримой, что только переживший такую же может её различить. Кара думает, возможно ли любить её сильнее? Быть ещё плотнее от набившихся внутри чувств? Если нет, то прямо сейчас она опровергает это утверждение. Сидя на полу, прижимаясь спиной к кровати и глядя на Кэт, расположившуюся у изголовья, устремившую взор куда-то в непроницаемое окно, она ощущает, как океан внутри неё становится больше, глубже, опаснее. И не существует больше никакого мира за пределами этой комнаты. Вечер входит в спальню, садится рядом, качает головой, и тьма расползается, окутывая их, лаская и обещая покой. И он правда приходит. Кара перебирается на кровать, кладёт голову на вздымающийся живот Кэт и закрывает глаза, когда мягкие руки касаются волос, переплетают пальцы и пряди, трогают шею. Время останавливается. Время уходит отсюда прочь. Время бессильно. А Кара всё чувствует руки Кэт, и сердце её становится полым. Оно не помнит прошлой боли, потому что всё стёрто. Руками Кэт. Они живут в эти мгновения, когда смотрят друг на друга и молчат о том, что видят, когда касаются друг друга и молчат о том, что чувствуют. А потом Кэт снимает с неё одежду и долго смотрит в глаза, прежде чем отвернуться. Она борется с собой, вовлекая в это Кару, и может, стоит прекратить всё именно сейчас, пока не слишком поздно. Но они должны пережить друг друга, они должны разобраться с этим немедленно, они должны вынести друг друга, потому что только так придёт долгожданное исцеление. Кара встаёт, придерживая простыню, и уходит в другую сторону комнаты, чтобы оттуда смотреть на сидящую боком Кэт, смотреть, как тени играют на изгибе её локтя, впадинке под коленкой, как напрягается её шея, когда она глотает. А сумрак сгущается, оставляя им лишь силуэты. Кара стоит у стены и смотрит на Кэт. Кара садится ей в ноги и смотрит на Кэт. Кара ходит по комнате обнажённой и не знает, как много смелости требуется Кэт, чтобы не смотреть на неё. Как ей не хватает смелости. Не хватает. «Я видела тебя обнажённой и не знала страхов, кроме одного — хотеть тебя» «Я видела тебя обнажённой и раньше — в гневе» «Я видела тебя обнажённой, как саму себя, бродящую твоей тенью» А ночи едва ли согреты объятиями. А ночи трещат на их коже не_касаниями, но бессонницей и жаждой тепла. А они вдруг стали драгоценными и такими хрупкими, что чужое тепло губительно и болезненно. Ложатся на пол и смотрят друг на друга. Касаются волос и смотрят друг на друга. Молчат и не отводят глаз. И внутри каждой что-то срастается, чтобы снова сломаться, разбиться, растечься. И нет ничего мучительнее, чем быть сейчас рядом, и нет ничего сладостнее, чем быть рядом. И нет ничего, кроме них. Дни сменяют друг друга три раза, пока Кэт не решает нарушить их заточение. И только теперь они чувствуют голод, видят свет, признают существование мира. И вдруг становится легко. Кэт возится на кухне, что-то готовит. Кара пытается объяснить сестре, что всё в порядке, но она пока не может появиться. И собственный голос кажется странным и чужим, она отвыкла звучать. Кара ощущает странное чувство, будто внутри образовалась прочная нить, и сейчас она так натянута, что грозит лопнуть, неся столько боли, что ни одно живое существо не сможет вынести. Кара знает, что это Кэт. Потому идёт за ней и чувствует облегчение, только оказавшись поблизости. Кэт режет помидоры, и звук лезвия, ударяющегося о доску, почему-то вызывает у Кары страх, будто прямо сейчас произойдёт что-то непоправимое. Кара приближается к женщине, останавливая Кэт, кладёт руку на запястье и отводит, чтобы встать между Грант и столешницей, будто замыкает себя и смотрит ей в глаза. Всё так же молча, а потом поднимает руки и кончиками пальцев касается её лица, скул, проводит по бровям, наблюдая за тем, как Кэт закрывает глаза, позволяя ей собирать прикосновения. Кара скользит руками по грудной клетке, повторяет контуры ключиц, огибает шею, трогает подбородок. Касается, касается, бесконечно касается. Замирает над губами и не решается дотронуться, закрыв глаза, просто держит кончики пальцев над ними. А потом выбирается из кольца рук Кэт и отходит к столу. Кэт потрясающе готовит. Они проводят в этом доме ещё несколько дней, игнорируя окружающий мир, свои обязанности. В последнюю ночь Кара говорит Кэт: — Ты пытаешься что-то почувствовать ко мне, но не нужно — для неё это заточение выглядит именно так. Кэт поражается её смелости заговорить. Тому, как отчаянно звучат эти слова, потому что Каре не нужно ничего взамен. Она ничего не просит. Но неужели она не поняла, что дело в другом, что им было нужно остаться здесь, чтобы пережить всё, что случилось. Чтобы пережить это друг с другом. Без третьих лиц. — Мне не нужно пытаться, Кара, — пожимает плечами, садится на кровати и выжидающе смотрит. Каре становится душно. Так душно, что тяжело двигаться. Кара открывает окно. Стены рушатся.