Я буду приносить тебе камни

В офисе царит паника. Кэт чувствует её, едва переступив порог, она витает в воздухе в каждом проклятом миллиметре этого здания. Кэт знает, что придётся столкнуться с последствиями её отсутствия на рабочем месте. Нещадно болит голова, и ей впервые не хочется находиться здесь. Испуганные лица сотрудников, перешёптывания, суета — всё это действует удручающе. Выпуск журнала на грани срыва, компания понесёт большие убытки, но так ли это важно? Взгляд женщины устремляется к пустующему столу ассистентки, но Кэт удаётся пройти мимо недрогнувшим шагом. Она придёт, говорит себе Кэт, снимая солнцезащитные очки, хотя в них не было совершенно никакой нужды. Просто было необходимо спрятаться. Сегодня она может это себе позволить, потому что слишком много границ уже преступлено и слишком много обещаний нарушено. Кара повреждена так сильно, что Кэт не знает, обратимо ли это, даже если девочка получит желаемое. Что, если это как раз последнее, что удерживает её от полного краха — недоступность Кэт, хотя прошлые несколько дней, проведённые в одном помещении без стеснения и запретов, утвердили для Кары обратное. И всё же, даже если Кэт позволит себе любить её, будет ли этого достаточно теперь, когда у Кары Дэнверс в груди не сердце, а ошмётки? Она больна, так больна, что к ней страшно прикасаться и наряду с этим невыразимо хочется. Есть ли способ залечить эти повреждения, Кэт не уверена. Не нанесёт ли она новых… Кэт не уверена. Есть ли у неё чувства к Каре? Конечно, есть, было бы глупо отрицать, но дать им название Кэт не может, потому что отчего-то боится, что единственное, чем это может оказаться — чувство власти. Власти над Карой, потому что в этом что-то определённо есть. Когда облучённая красным криптонитом Кара пришла к ней и попыталась взять силой, Кэт стало страшно, потому что она увидела в её глазах нечто ужасающее, опасное в своей жестокости и хищное, но страх сменился восхищением. Потому что всё, что она говорила, все те ужасные вещи, которые она обещала Кэт, все те слова, таящие самую суть тьмы, прошли сквозь Грант, позволив ощутить, что весь мир принадлежит ей, потому что, стоит ей захотеть, и Кара распнёт его, распластает у её хрупких ног и проведёт по горящим углям. В те мгновения, наполненные чем-то сладостно-грязным и неправильным, потому что сознание Кары было искажено, Кэт не думала о том, какая между ними разница в возрасте, что Кара её подчинённая, что вся эта история может закончиться очень и очень плачевно. Не думала, ведь руки той жестокой Кары были бесстыдны в тот момент, потому что не существовало границ её прикосновениям, и даже тогда она сомневалась в том, чтобы, наконец, коснуться Кэт по-настоящему. Там, у холодной стены, впивающейся в напряжённую спину Кэт, возможно, это случилось бы… о, нет, Кэт точно знает, что это произошло бы, не появись агенты ДВО. Она не видела пробуждения Кары. Но знала, что с ней творится, когда девушка не появилась в офисе. Кэт ощутила всю густоту вины и горечи, заполонившей хрупкое, несмотря ни на что, существо Дэнверс, до краёв, до основания, так явственно, что Грант могла почувствовать это на кончике своего языка. Женщина не знала, что делать, но ведь должна была сделать хоть что-то, потому что не могла допустить, чтобы Кара снова что-нибудь натворила, потому что, видит небо, разрушать себя у этой девочки выходит лучше всего. Она искусно ткёт шали из тончайших нитей боли и отчаяния, чтобы потом бесконечно набрасывать их на плечи. Кэт не хотела ничего объяснять или вести разговоры о вине, которая снедает Дэнверс, потому что это бесполезно, ибо раны слишком свежи — тронь — начнут кровоточить с новой силой. И последнее, чего она хотела бы сама, так это давать надежду, но искушение оказалось слишком сильным. Кэт позвонила ей, Кэт попросила о присутствии. Что ты наделала, Кэт? Но они пережили это, разве нет? То, чем это было, Кэт не рискнёт рассуждать, потому что всё было настолько личным и глубоким, что, при одном воспоминании, в груди становится тесно и хочется вдохнуть больше воздуха. Но в нём нет спасения. Может, и нужно признать, что Кэт было необходимо присутствие Кары, потому что когда вдруг осознаёшь, что у тебя есть что-то твоё настолько, что хочется немедленно этим владеть, забрать себе, удержаться очень сложно, особенно, если ты не кто иной как Кэт Грант. Думать об этом так — ужасно, но Кэт никогда не позиционировала себя, как хорошего человека. Никогда. Но Кара любит её такой, какая она есть: бессовестной, властной и жестокой. Она видит её, когда под всем этим вспыхивает что-то удивительно мягкое и живое, она видит её, когда никто другой не может даже помыслить о том, что Кэт Грант может быть человечной. Кара знает Кэт. И любит. И Кэт понимает, что может сломать её столько раз, сколько захочет, а Кара позволит ей это. Грант не станет этого делать, но тогда просто пошла на поводу у собственных желаний, она захотела попробовать. Она позвонила Каре ночью, потому что это неправильно и потому что она может позвонить когда угодно и попросить о чём угодно. И Кара приехала. Кара позволила ей всё. Грант входит в кабинет, когда слышит торопливые шаги позади себя, разворачивается и встречается взглядом с Карой, которая держит в руках стакан с кофе. Дэнверс приближается, как ни странно, уже уверенным шагом, кивая по пути Уинну и возвращая внимание к Кэт, протягивает ей кофе и долго не убирает руки, когда Грант касается её пальцев, принимая стакан. Кара стойко выдерживает взгляд женщины, гадая, перебирает ли та в памяти прошлые дни так же, как это делает сама Кара, потому что на данный момент это всё, что у неё есть, и она не знает, сможет ли получить хоть когда-нибудь больше. — Мисс Грант, — ей хочется подойти ближе и позвать по имени, но Кара не посмеет. Ей кажется, что время, проведённое вместе, только отдалило их, сделало холоднее. Этот холод обращается в тончайшее стекло и входит под кожу, кровь разносит его по всему телу, и Каре хочется согнуться пополам, чтобы удержать его от сердца, но оно уже там. — За время Вашего отсутствия сорвалось несколько фотосессий и номер журнала абсолютно не готов к выпуску. Я говорила с редактором, и он согласился отложить печать до полуночи, но не позднее. Если выпуск не состоится к завтрашнему утру, компания понесёт большие убытки. Женщина поджала губы, и Кара услышала, как хрустнули костяшки её пальцев, когда она сжала кулаки, но вспышки гнева не произошло, ничего такого, Кэт лишь прикрыла глаза, делая глубокий вдох, отчего её грудная клетка взметнулась вверх. Кара замирает, стараясь не смотреть на ключицы, проступившие от этого движения ещё отчётливее. Внутри что-то зашевелилось и так резко и остро, что Кара не смогла сдержать вздоха. — Глупо было рассчитывать, что хоть у кого-то здесь хватит мозгов, чтобы за несколько дней этот корабль не пошёл ко дну! — Кэт произносит это спокойно, но Кара знает, что скрывается за этим спокойствием. Она делает неосознанное движение руками, опуская рукава ещё ниже, что вызывает яростную волну беспокойства на лице Кэт, которая, отставив стакан с кофе, оказывается рядом так быстро, что Кара не успевает отшатнуться, когда женщина хватает её за руки и резко задирает рукава. И Дэнверс испытывает волну ненависти к себе за то, что у Кэт есть причины так переживать о том, что она снова причиняет себе физический вред. Грант выдыхает и продолжает держать руки Кары в своих. Потому что посмотреть на девушку, значит признать то, насколько отчаянными получились её действия, то, что Кара видела, как сильно Кэт боялась и не хотела увидеть новые следы на белой коже. — Простите, — шепчет Кара, и Кэт вынуждена посмотреть на неё. Грант чувствует дискомфорт из-за столь полярной смены собственных чувств и эмоций, и это выводит её из себя и одновременно отнимает все силы. Она качает головой, опускает руки и хочет сказать, что Кара не должна извиняться, но не может. Потому что слова сейчас подобны раскалённым шипам, которые разрывают рот и язык болью. Ведь Кара так смотрит, будто Кэт лучшее, что она видела. Кэт этого не заслуживает. А Кара не заслуживает того, чтобы Кэт была её «всем». — Вызови ко мне Олсена, — небрежно бросает Грант, отходя от ассистентки. Ей мастерски удаётся вернуть своему голосу властность, и Кара коротко кивает, чуть сильнее сжимая края своего свитера. — Пусть покажет мне уже готовые макеты. Кара уходит и знает, что Кэт не смотрит ей вслед. __________________________________________ Ярость. Она ощущает её так чётко, будто чувство вмиг стало физическим и теперь давит на грудную клетку, заставляет её отступить назад. Она ощущает дикую потребность что-то сделать, властное, пугающее, чтобы разнести противника, будто он материален. Потому что, ради всего святого, они не смеют говорить о ней так. Они не смеют упоминать её имя своим жалким языком, она не принадлежит им, они ничего не знают. Но всё, что Кэт может сделать сейчас, так это метаться по своему офису, гневно сжимая кулаки и раздражённо рыча на подчинённых. Большая разгромная статья о Супергёрл вышла несколько часов назад, когда Кэт пыталась добиться от Олсена хоть какой-нибудь вразумительной идеи по поводу фотосессии для разворота журнала. И новости настигли их как стрелы врага. — Где она? — спрашивает Грант у Олсена, который разводит руками, будто от него и впрямь можно ожидать хотя бы какой-то пользы. — Так найдите её, мистер Олсен! — Кэт не произносит её имени, чтобы не выдавать собственное беспокойство. Разумеется, Джеймс прекрасно осведомлён о том, что Кэт связывает с Карой, но признать это — проявить слабость. А слабой быть сейчас никак нельзя. Кара сломлена и уничтожена, а значит, Кэт должна быть тем, кто соберёт её искорёженное сердце по частям. Она должна. Потому что не хочет осознавать, что нуждается в этом — защитить Кару. Вечер вторгается в здание, унося остатки суеты из офиса. Кэт не знает, что должна сделать, чтобы найти Кару, она растеряна впервые в жизни и не может думать рационально. Эмоции заглушают всё. Это пугает и удивляет одновременно. Она приходит сама. Потерянная и серая, будто краска сошла с её тела, оставив бесконечные трещины. В её взгляде не читается ни боль, ни вина, только — серость. Кэт видит её, бесконечно уставшую, потерявшую себя и серую. Но потом она смотрит на Кэт, и та понимает, что по трещинам сочится то самое — ярко-алое, кипящее, то, из чего Кара Дэнверс состоит, потому что если содрать эту оболочку, выцветшую и растрескавшуюся, останется суть — любовь к Кэт. И Кэт трогает руками хрупкие плечи, зачем-то распускает волосы, недолго перебирая их, зная, что так надо, так хочется. Берёт за руки и молча ведёт за собой. Там, где им всегда было место, где их территория ограничивается порогом её кабинета и парой небольших диванчиков. Где никто не посмеет нарушить того, что должно случиться или уже случилось. — Мы переживём это, Кара, — говорит ей Кэт, садясь на мягкую поверхность. Сегодня прохладнее, чем обычно, и от этого невыразимо хорошо, потому что ветру удаётся создать странное и тихое спокойствие между ними, будто перенеся их куда-то, где нет ничего, что бы они знали. — Ты знаешь, кто ты, мы обе знаем. И ни одному грязному слову не изменить этого, как и твоей вине. Кара смотрит на неё, чуть склонив голову вбок, и от этого кажется ужасно сосредоточенной. Она так и стоит, возвышаясь над Кэт, когда произносит: — Я не герой, мисс Грант, — Кара чувствует, как онемение, отвратительное онемение пробирается всё глубже, и она уже не может разобрать своих чувств, они будто покрыты густой пеленой чего-то липкого и такого плотного, что даже лазерное зрение не могло бы помочь. Потому она приближается к источнику всего живого в ней — Кара опускается перед Кэт на колени, а потом садится на пол, потому что так правильнее, так хочется быть сейчас. Она прижимается головой к её коленям, и в этом уже столько привычного, что сердце не заходится в болезненном ритме. — Ты и не должна им быть, — шепчет Кэт, опуская руку на голову девушки. Кончики её пальцев касаются виска и брови, Кара прикрывает глаза, принимая это прохладное прикосновение, от которого вдруг становится легче. — Ты должна быть собой, Кара. Дэнверс накрывает руку Кэт своей, спуская её к губам, забывая, что этого делать нельзя. Она не целует ладонь, нет, только прижимается губами и держит очень долго, впитывая это ощущение, вдыхая его. И пахнет оно свежим базиликом и мандаринами, очищенными на морозе. И в груди становится то холодно, то обжигающе горячо, так, что на мгновение Каре становится страшно разомкнуть губы и обжечь Кэт пеплом, поднявшимся по её гортани. — А ты не должна была пускать меня так близко, Кэт, — шепчет Кара в ладонь и отпускает, закрыв глаза. Сегодня особенно невыносимо смотреть на небо, и звёзды холоднее, чем обычно. Поэтому Кара просто не смотрит на небесное полотно, предпочитая прятать взгляд даже от Кэт. — Потому что теперь я знаю, каково это. Грант напрягается, и Кара чувствует это. — Всё это нереально, Кара, — тихо произносит Кэт, и Дэнверс впервые за продолжительное время чувствует прилив той самой боли, острой, жалящей под ребром и парализующей тело. Хочется сжать руки и закричать, то ли от боли, то ли от радости, что её вновь переполняют эмоции от нескольких слов. — Мы с тобой — это безумие. На самом деле ты этого даже не хочешь, просто не знаешь, что делать со своими чувствами. Но если убрать все эти эмоции и нашу нездоровую привязанность друг к другу, останется лишь куча проблем, которые нам не по зубам. И первая в этом списке — возраст. Кара резко поднимается на колени, каким-то чудом развернувшись, и её лицо оказывается на уровне шеи женщины. Дэнверс замирает близко от обжигающе тёплой кожи и почти не дышит. Кэт тоже не смеет пошевелиться. — Я знаю, что такое иллюзия, Кэт, — тихо произносит Кара, едва удерживая себя от того, чтобы прижаться к женщине, просто прижаться и простоять так до утра, пока солнце не разъединит их силуэты золотом своих лучей. Пока офис не наполнится чужими и посторонними, ничего не знающими о том, какой болезненной бывает любовь, как сильно она уродует и какие следы оставляет. — Я жила иллюзиями от дозы к дозе, чтобы хотя бы на минуту побыть тем, кого ты любишь. Тем, кого ты хочешь любить. Кара кладёт руки на бёдра женщины и едва сжимает, чтобы удержаться в таком положении, потому что слишком близко. С Кэт всегда слишком близко. — Время не имеет значения, потому что, когда ты смеёшься, и лучики морщинок стекаются к уголкам твоих глаз, я не вижу ничего прекраснее, чем твоё лицо, — Кара подаётся вперёд, носом касаясь волос Кэт, из-за чего между рёбер становится тесно от запаха, ворвавшегося внутрь. — У времени нет власти, потому что когда ты садишься в своё кресло, я слышу, как ткань твоей юбки поднимается выше, оголяя колени, и я не знаю ничего красивее, чем твоя кожа и тонкая магистраль вен, которая создана только для того, чтобы её целовать. Кара слышит сбившееся дыхание Кэт и не собирается отступать, зная, что это боль дала ей силы, что если она не скажет этого сейчас, то больше вообще никогда не заговорит, потому что слова бессмысленны. — Времени не существует, — почти шепчет Кара, чувствуя, как её распирает от эмоций, будто нутро наполнилось бутонами цветов, и теперь они раскрываются, забивают своими лепестками всё пространство внутри, — потому что когда солнце опускается золотыми нитями к твоим волосам, оно горит тем самым золотом. Я люблю тебя и всё, что с тобой связано, и мне неважно, сколько тебе лет, я люблю каждый год, что ты прожила. Ты самое прекрасное, что мне довелось увидеть, и будь у меня возможность что-то изменить, я прожила бы всё от самого начала и до конца. Потому что ты стоишь каждой моей потери, всего, что у меня есть, всего, что я могу забрать у этого мира, если ты попросишь. И не лги мне, что не осознаёшь своей силы, иначе ты никогда не позвонила бы мне, ты бы не причинила мне боли, и я люблю тебя такой и ещё хуже. Поэтому не говори мне, что всё это нереально. Никогда этого не говори. Тишина приходит неожиданно и становится почти оглушающей. Но это не тяготит, потому что всё, что должно было прозвучать — прозвучало. Поэтому, когда Кэт целует Кару, они обе знают, что отступать назад некуда.