Я буду приносить тебе камни

Svrcina — Battlefield текст не в тему, конечно, но атмосфера, шо надо. Когда она улыбается, всё вокруг становится безликим на долю секунды, перед тем, как вспыхнуть яркой волной. Когда она улыбается, Кара видит всё до мелочей, она замечает тени, снующие по стенам, как где-то вдали листья опускаются с веток и тонут в солнечном сиропе, разлитом по земле, как преображается небесная гладь, готовящаяся выбросить звёзды на своё полотно. Когда она улыбается, внутри Кары что-то распускается, набухает, теснится между рёбер, и хочется закричать не то от боли, не то от счастья. Нескончаемого, беспросветного. От счастья, которое не выносимо ей. И она смотрит на Кэт, без чьей улыбки всё вдруг замолкает и теряет свою значимость, видит, как небо угасает, бросая несколько хрустальных капель где-нибудь на землю, и чувствует боль. Наконец, самую яростную и тягостную, такую, что заставляет согнуться пополам и не даёт вдохнуть, такую, что оживляет все воспоминания, которых ещё даже не было, потому что Кара помнит каждый поцелуй, который не случился, каждое прикосновение, не обжёгшее кожу, каждое «люблю», не разбившееся о её кожу. То, что происходит под вечер на балконе Кэт — лучшее, что может с ней случиться, но не случается по-настоящему. Потому что Грант пытается воздать таким образом за весь урон, что нанесла Каре, считая, что это лучшее средство выражения. Или, может, всё дело в том, что Кара не верит, будто Кэт может любить её, это было бы слишком невыносимой правдой. Когда Кэт улыбается, у Кары не остаётся сил, чтобы отвести взгляда и не хотеть дотронуться до её губ, только одно мимолётное, но значимое касание, от которого её душа воссияет, будто чистая и неиспорченная, будто достойная любви. И даже если она вдруг закроет глаза, чтобы спрятать слёзы, то всё равно будет видеть её на изнанке своих век, застывшую в улыбке, собравшей несколько тонких лучиков морщин в уголках рта. И, о, Рао, нет ничего более совершенного, чем Кэт, цветущая улыбками. Или Кэт, обхватывающая свои запястья, чтобы поднять рукава пиджака, звука, который создаёт ткань, едва уловимо шелестящая о кожу. Или Кэт, которая садится в своё кресло и неосознанно проводит рукой по колену, вызывая волну дрожи в груди Кары. Или Кэт, смотрящая на неё поверх очков, прикусив ручку от нервозности. Кэт смотрит на неё и перестаёт улыбаться. И в этом есть какое-то совершенно дикое очарование, граничащее с отчаянием, плещущимся в зелёных глазах, фатальностью, тревожащей заповедный лес внутри Кэт. Кэт смотрит на неё с болью и знанием чего-то страшного, тайного и горчащего внутри, в каждой клеточке тела. И будь её воля, она убежала бы, убежала, Кара знает это, но каждый раз возвращалась бы, будто ведомая разъярёнными ангелами, не желающими расплетать их пути, и смотрела бы, смотрела, предпочитая забыть это лицо, не думать о том, каково целовать его и закрывать руками. Кара крепче сжимает в руках апельсин, который обнаружила утром на своём столе. Большой и идеально круглый плод, похожий на солнце. Он приятно холодит ладони и вызывает жажду впиться в него зубами прямо сейчас, когда Кэт смотрит, когда она чего-то ждёт, может быть, даже именно этого. И Кара поддевает тонкую кожуру сбоку, не обращая внимания на тысячи едва различимых брызг, вырвавшихся на свободу, окропивших её запястья, заполнивших пространство ярким запахом, раскрасив его оранжевым. И, кажется, на мгновение всё вдруг вернулось в прежнюю цветовую гамму, стало ярче, как тогда, когда Кэт улыбается. Кара делает вдох, другой, медленно очищает душистую мякоть от цедры, надеясь, что начальница выйдет к ней, чтобы накричать на неё за беспорядок на столе, за забрызганные рукава и бумаги. Потому что прямо сейчас Каре хочется эмоций, настоящих, искренних, но Кэт только вглядывается в неё пристальнее, больше не обращая внимания на то, что говорит ей собеседник. Кара разделяет фрукт на дольки и кладёт одну на язык. В этом нет ничего показного, только аккуратная непосредственность, так несвойственная ей. И, может, правильно, что она не отводит взгляда, потому что видит, как Кэт злится, как она напрягается, будто принимая эти действия за провокацию. Пусть. Потому что прошлый поцелуй был слишком болезненным для Кары. Слишком мимолётным. И слишком ничего незначащим для Кэт. ___________________________________________________________ Неделя проходит в напряжённом темпе, и кажется, что время издевается над ними, извиваясь причудливыми формами, замедляясь или же, напротив, ускоряя движение. КэтКо постепенно приходит в себя после недавних сбоев, и вроде бы всё возвращается в привычное русло, но Кара чувствует, что произошедшие изменения необратимы. Теперь всё иное, какое-то чужеродное и неправильное. Или всё правильно настолько, что ей страшно признать это, и она сопротивляется изо всех сил. Постоянные перепады настроения Кэт угнетают сильнее обычного, будто это случилось впервые, и она совсем не знает, что делать с этим. Дни проходят в отчуждении и суматохе, Грант едва смотрит на Кару, старательно избегая любых контактов, а вечерами позволяет ей целовать свои руки и трогать колени, перебирает волосы и говорит о том, как Кара прекрасна. И Дэнверс почти ненавидит её за подобную жестокость. Но приходит каждый раз, как только последний из чужих и ненужных людей покидает здание. Она считает часы, минуты, секунды до того момента, как сможет почувствовать, как Кэт произносит её имя. Когда можно будет опуститься прямо на пол, чтобы прижиматься щекой к её коленям, трогать край юбки и слушать, как Кэт пытается убедить её в том, что Кара должна бороться за себя, должна очистить своё имя. И сегодня она ждёт сильнее всего. Грудную клетку распирает от неясного чувства, вспыхнувшего так ярко, что вызывает желание раскрыть рёбра и достать оттуда всё, что она только сможет. Пока Кэт не увидит её сердце, отбивающее свои последние мгновения в раскрытых ладонях Кары. Пока не захочет взять его в свои руки. Тёмное море затапливает пол, поглощает стены, и только холодное сияние звёзд разбивает мрачный берег. Пространство становится словно капроновым и таким лёгким, что Кара боится вдохнуть его полностью и не оставить ничего, кроме себя, переполненной любовью, украденным пространством, отмирающими вселенными и самыми тяжёлыми камнями. Кэт тихонько зовёт её, и девушке чудится, будто имя её вдруг обратилось янтарной жидкостью на чужом языке, она слышит, как Кэт перекатывает его во рту, как оно растекается по её гортани. И внутри неё, под кожей, под волосами на шее, в изгибе локтей вспыхивают сотни тонких иголочек своими безжалостными остриями. Кара чувствует это и вдыхает глубже, делая шаг. Кэт стоит к ней спиной, беспокойна, тревожна и бесконечно красива. Пленительное существо, не знающее границ, но умеющее возводить их в совершенном мастерстве. Она видится Каре в каком-то серебристом сиянии, с вкраплениями золотых нитей. Такой хрупкой и одновременно безжалостной, будто своими тонкими и изящными руками способна сжать этот мир как бумажный лист. Как самая беспощадная в мире сила, сметающая на своём пути всё, что только возможно представить, только потому, что она это может. Как самое красивое, что можно увидеть среди бесконечных и древних звёзд. Каре кажется, что не существует грани между небом и землёй, потому что всё заполнено Кэт, будто только одна она и возможна. Небо и есть Кэт, леса — это и есть Кэт, океаны — это сама суть Кэт. А затем женщина оборачивается, и реальность растрескивается на тонкие пластинки стекла, будто до этого момента они все были под невидимым, но ограничивающим куполом. Свобода врывается в них, разметав сверкающую пыль старого бытия, кружит голову, или это взгляд Кэт, или её улыбка, болезненно прекрасная и живая, заставляющая камни всплыть на поверхность водной глади, раскрывающая потаённое дно сердца Кары. И нет между ними ничего, что они могли бы помнить, кроме настоящего, кроме тёмного моря, разлившегося между ними, но не знающего, что они могут ходить по воде. И Кара идёт. Всё происходит слишком быстро и непривычно, потому что в Каре вдруг просыпается сила, живая и неконтролируемая, потому что прямо сейчас нужно либо сделать то, что давно назревает между ними, либо отступить и бежать, позволяя тьме поглотить следы. И вот руки её по обе стороны от Кэт принимают приятную прохладу каменного парапета. Кара закрывает глаза, прислоняясь щекой к виску женщины, задевает носом волосы, вдыхает, вдыхает и не может утолить жажду лёгких. Она слышит, как Кэт дышит, чувствует легкие колебания в пространстве, впитывает запах. Насыщенный, горьковато-шоколадный пачули. С его тонкими мрачно-подвальными нотами, как в пустых церквях, покосившихся от одиночества и времени. Зыбкими древесно-цитрусовыми аккордами, с неподражаемым и присущим только Кэт холодным оттенком. С падающими спелыми сливами, раскалывающимися о корни старого дерева. Кара чувствует её, как никогда прежде, будто все изломы и повреждения внутри вдруг испарились, и стоит она, словно чистый лист, кружевной по краям. Потому что быть рядом с Кэт, что ступать по бескрайнему лесу, топя босые ноги в прохладной и влажной земле, собирать ягоды перед закатом и бросать их в небо, которое никогда не сможет ощутить лес на вкус. Но Кэт на мгновение прижимается к ней сильнее, выдыхая, и отстраняется, и вырывается, словно желая перечеркнуть всё, чего так жаждет, Кара знает, что именно жаждет, ведь впервые видит это в её глазах. Слышит биение её сердца, которое хочется беспрестанно целовать и беречь, и качать в своих руках, и прятать в корнях самых сильных деревьев, чтобы они защитили её навечно. Потому она идёт следом, обхватывает её запястья и прижимает к стене рядом с дверью, со стеклянной и холодной поверхностью. И Кэт смотрит ей в глаза, потому что помнит, как однажды подобное уже случалось. Кара поднимает её руки над головой, стискивает крепче, закрывая глаза и вслушиваясь, как звучит её кожа о кожу Кэт, как тихий выдох срывается с приоткрывшихся губ, которые Дэнверс помнит под своими. Время теряет своё значение, сходит с ума, потому что они сводят на нет всё, что не является ними, они обесценивают само бытие этим моментом. Пленительным мгновением, когда все маски вдруг спадают, обнажая истинные лики, когда ни правда, ни ложь больше не имеют значения, потому что тонкие запястья пылают о тёплые ладони, потому что Кара целует Кэт так, будто они способны перемешать губами все звёзды во Вселенной. Язык чуть дрожит, поддевая другой, и жизни стекаются в одну беспрерывную, настоящую, и чужой вкус на губах оседает тонкой плёнкой, навсегда, на память. Кара соединяет её руки одной ладонью, другую опуская на шею Кэт, под волосы, ниже, на чувствительную кожу. Чтобы ощутить больше, чтобы вобрать глубже, до отчаяния и до отметин на плече. До невыносимой дрожи по всему телу. До полного крушения. Потому что чувствовать руки Кэт, сжимающие её бёдра через тонкую ткань свитера и плотный ремень джинсов, то же самое, что кружить у океана, звать его, чтобы он вышел за ней на вязкий берег, и не чувствовать страха, только благоговение перед неумолимой силой природы. И если Кара обратится в тонущий корабль, то только потому, что Кэт-океан, полюбит так неистово, что никогда не захочет её отпустить. Дэнверс целует её лицо, гладит губами брови и нежную кожу чуть ниже, целует глаза и переносицу, чувствуя, как Кэт едва хмурится и тут же улыбается, тогда Кара сцеловывает улыбку и опускается к шее. Чтобы рассыпаться сотнями поцелуев-бабочек, лёгких и невообразимо чувственных. Чтобы чувствовать, как кожа под губами натягивается, потому что Кэт запрокидывает голову, как выступают жилы, которые так нужно трогать языком, ощущать каждый выступ ключиц. И не бояться того, что будет, если завтра вдруг наступит зима. Кара снимает с неё пиджак, расстёгивает блузку, смотря прямо в глаза, чувствуя, как зелень в них становится темнее, поражает и прорастает внутри. И вот они делят этот лес на двоих. Дэнверс опускается на колени, глядя на Кэт снизу, целует колени, удерживая руки намного выше, чем могла бы позволить себе раньше. Поднимает край юбки, скользя языком по внутренней стороне бедра, а потом вдруг резко останавливается, чтобы расстегнуть молнию, слыша, как потрескивают её края, расходясь, как этот звук переливается эхом у неё в груди. Прижимается щекой к подвздошной косточке, тревожит кожу губами и едва удерживает крик, вспыхивающий на связках, потому что касаться Кэт невыносимо, потому что любить её — невыносимо, потому что чувствовать её — невыносимо. И нутро наполняется тугими бутонами цветов, которые бесконечно распускаются, цветут с такой силой, что Каре не остаётся ничего другого, кроме как прижиматься ртом к вздымающемуся животу, сжимать края тонкой ткани блузки, которая вдруг стала самой большой преградой. Касаться края белья, обхватывающего бёдра, поддевая ткань языком, царапать зубами и разбивать тяжесть дыхания о соль чужой кожи. Уничтожать любые возможности на отступление, переходить грань безвозвратного, обнажать и обнажаться самой. Чтобы погружать язык в мягкое и податливое, обжигать рот раскалённой плотью и жить чужим дыханием, чтобы не знать ничего другого, кроме дрожи под языком, сладкой шипучей соли на губах — чёртов океан без берегов — вдыхать живое и острое. А затем одновременно замирать где-то на полу, не разбирая памяти и приличий, пока сменяются эпохи и гибнут короли, пока вековая пыль не покроет их обнажённые тела, не знающие холода каменной плиты и бесчувственности тонкой ткани одежды под ними. Шептать чужое имя, как последнюю молитву на эшафоте, и делать последний вдох, отдаваясь болоту, поглотившему всё в мире. Чтобы чувствовать себя живой и прощённой. Чтобы прощать самой.