Vade mecum

Майские праздники немного выбили из привычного графика, но, надеюсь, что долгое ожидание главы оправдается ее содержанием.) ______________________________________

«Свое истинное лицо показывает лишь спящий», — так испокон веков говорили альвийские мудрецы. «Погрузившись в объятия сна, он больше не носит маску, уходит в себя, лишаясь эмоций, которые теперь испытывает в том — другом — мире сновидений. Оттого спящий никогда не солжет, ведь разум его становится чист и лишен связи с телом — поэтому многие гипнотические обряды всегда проводили с погруженными в сонный транс. Сон отражает то, что творится в душе, невинно и беспощадно приоткрывая завесу тайны и проникая в самую суть, и никто и ничто не способно им управлять». Древние альвы верили в целительную силу сна и в то, что через сновидения можно общаться с душами умерших, придавая им что-то мистическое. Ночь считалась священным временем суток, а сон — таинством, через которое можно узнать былое и сущее. Нареченные на старом диалекте cenamor, «зрящими во тьме», альвы считали себя посланниками Духов, высших сил, создавших все живое в их мире; способными «смотреть под покровом ночи сквозь ткань мироздания». Лэйнэт рассматривала принца удивленно и с настороженным, но безотчетным интересом. Руки Локи расслабленно лежали на коленях, тело слегка согнулось в бок вслед за головой, и волнистые угольно-черные волосы упали на одну сторону. Его тонкие веки чуть подрагивали, но грудь мерно вздымалась в такт спокойному дыханию, а обычно изогнутые в ухмылке губы превратились в ровную яркую полосу на бледном лице. Приглядевшись, Лэйнэт различила под закрытыми глазами едва заметные впадины усталости, которые до этого никогда не улавливала. Неужели Бог Обмана действительно уснул? Слушание вдруг вымотало его? Или было что-то еще, о чем альвийка не знала? Так странно и необыкновенно вдруг было увидеть трикстера спящим. Давно ли он сомкнул веки? А, может, лишь притворялся, нарочно затеяв очередную игру? Столько вопросов неожиданно родилось в голове. Лэйнэт тихо встала, откладывая книгу, и аккуратно приблизилась к Богу, надеясь получить ответ хотя бы на один из них. Она недоверчиво вглядывалась в лицо принца, ненароком подумав, что заснуть при таком дневном свете лампы было бы практически невозможно. Чуть погодя с запозданием подкрались мысли и о том, что сбежать теперь стало гораздо легче — просто незаметно исчезнуть из камеры, оставив принца в одиночестве. Пускай играет в свои игры сам с собой. И тут же мимолетно почудилось, что бросать его сейчас вовсе не следовало. Хотя это было бы как никогда правильно и уместно, потому что в обязанности защитника точно не входило чтение книг обвиняемому... и уже наполовину осужденному. Лэйнэт косо ухмыльнулась, поддавшись какой-то легкой меланхолии от того, что ощущала, как собственная усталость окутывает плечи плотным пологом, а недавно прочитанные строки книги ложатся на грудь невидимой тяжестью. Вопрос времени стоял ребром для них обоих. Локи бы точно съязвил что-то на тему того, как глупо она себя вела, разом выведя из равновесия. И отвлекая, да будет все проклято, отвлекая от переживаний, фокусируя все ее мысли лишь на себе. Альвийка затрудненно вздохнула. Возможно, когда все это закончится, она все же будет скучать по этой особенности их разговоров. И с маленькой долей вероятности однажды признается себе в этом. Она подошла так близко, что ей хватило бы протянуть руку, чтобы коснуться трикстера. Если он притворялся, то теперь самое время было триумфально выдать себя и рассказать, для чего он затеял все это. Но Локи по-прежнему оставался недвижен, удивительно искусно имитируя размеренное глубокое дыхание. Лэйнэт попыталась почувствовать его — как совсем недавно на суде. Трикстеру ведь точно не скрыть отчаянной и беспощадной энергии, собиравшейся вокруг него всякий раз, когда он что-то замыслил. Альвийка ощущала ее настолько часто, что ей казалось, она теперь определила бы появление Бога Обмана за спиной с нескольких шагов, вздумай он когда-нибудь к ней подкрасться. Она всегда норовила поглотить: то бушующими волнами, то колкими порывами, то мрачным туманом, то холодным ветром. И сейчас она билась где-то глубоко внутри, и рядом с трикстером вился лишь завлекающий дымчатый ореол. Лэйнэт вдруг захотелось его разбудить. О, как раздражен бы был Бог Обмана, посмей она потревожить его сон! Его аура бы воспылала справедливым гневом и вмиг утянула бы за собой — заставляя, вынуждая сконцентрироваться только на своем обладателе. И как приятно было бы вступить с ним в бессмысленное противостояние, лишь бы не думать о том, что скоро проклятье заберет ее навсегда из этого мира. Когда доберется до сердца — так было сказано в книге. Безумие. Альвийка одернула себя в тот момент, когда ее пальцы едва не коснулись щеки трикстера. Там, у самой кожи, мерещилась эта привлекательная опасность, резким разрядом заставившая пульс участиться. Лэйнэт болезненно закусила губу, нервно сглотнув. Ну же, фокусник. Самое время открыть глаза и прекратить все это. Иначе… Создатель, неужели Бог Обмана свел ее с ума, чем-то околдовав фрукты? Зрачки альвийки чуть расширились, выпуская неосторожное предположение, но она поспешила отмести его практически сразу же. Нет, Бог Обмана точно не мог знать, что она терпеть не могла замкнутое пространство. Любовь к свободе, текшая по жилам ее народа, после заточения у Хрейдмара нашла в этом свое новое изощренное отражение. Тогда Лэйнэт поняла: уж лучше смерть, чем клетка. Еще больше ее пугало только одиночество взаперти — подобно тому, в которое она вдруг окунулась теперь, когда так плохо ощущала присутствие в камере кого-то еще. Кровать чуть прогнулась от небольшой тяжести веса — альвийка аккуратно присела рядом с трикстером на изножье. Подражая Локи, она облокотилась на стену, и ее прохлада пробралась под плотную ткань платья вместе с унынием навечно обреченных на заточение под сводами Золотого дворца Одина. Трикстер был так волнительно близко, что, казалось, долгожданная встряска вот-вот должна была пробить мощным импульсом. И Лэйнэт на всякий случай отвернулась и взглянула сквозь решетку на соседнюю камеру, где несколько заключенных ходили из стороны в сторону, не обращая на них никакого внимания. — Проснись… — вдруг сипло сорвалось с губ. Но Бог молчал, по-прежнему будто пребывая по ту сторону реальности. Тишина была подобна пытке, слова так и просились на язык, чтобы чем-то ее наполнить. О, как же много Лэйнэт неожиданно захотелось сказать проклятому принцу!.. Столько всего разом запросилось наружу. Так когда, если не сейчас? — Вечно подстраиваешь все так, как хочется тебе, — отрывисто зашептала альвийка, понимая, что трикстер все равно ее не услышит. — Это ты проклятый эгоист, не я. Позволяешь себе столько вольностей… И как только тебя терпят. Ты несносен, знаешь, даже сейчас, когда спишь. Ты не можешь просто так заставлять меня сидеть здесь с тобой в этой тюрьме. Она лишь для тебя одного. Но ты делаешь это… Снова и снова… Это твоя участь, не моя. И я не стану помогать тебе, потому что отчаялась, потому что моя жизнь летит в Хель, а ты пользуешься этим так жестоко и бесцеремонно, что я порой хочу со всей силы… — Сделаешь это для меня? — вдруг раздался низкий насмешливый голос Бога над ухом. Лэйнэт, дернувшись, резко повернула голову и встретилась с задумчиво-лукавым взглядом трикстера всего в нескольких сантиметрах от собственного лица. — Так ты все-таки не спал, — в груди тут же заклокотало негодование, альвийка озлобленно зашипела. — Лжец, ты действительно когда-нибудь выведешь меня из себя. — Я всегда на это надеюсь, — колко усмехнулся трикстер. — И, да будет тебе известно, я действительно спал, пока ты вдруг отчего-то не решила оказаться под боком. Мерзавец. Но все проклятья, которые Лэйнэт собиралась низвергнуть на принца, вдруг запутались на языке. И альвийка ответила ему искрящимся золотом глаз. Нечто глубоко засевшее в сознании все-таки возликовало от того, что мимолетное заветное желание сбылось — так редко в последние месяцы что-то в ее жизни сбывалось. Блестящие изумруды глаз на миг заворожили Лэйнэт. Иногда ей казалось, будто они влекли ее, как мотылька огонь. Все это было словно рваться в бой, в котором шансов на победу было заведомо больше у другой стороны. Как перемещаться в другой мир, не зная, в какой его точке окажешься — на краю обрыва, под водой, а, может, где-то на заснеженной вершине горы. Будто бросать вызов одному из сильнейших шаманов, разрушая все, чем он жил. Безрассудно, но до головокружения притягательно бурными эмоциями, будоражащими сознание, сбивающим с ног выбросом адреналина, гонкой на поводу у желаний до потери сознания. — Никогда не поверю в эту чушь, — надломленно выдавила Лэйнэт, чувствуя, как плавятся крылья под жгучим напором. — Никогда. Локи расплылся в хищной усмешке, показывая зубы, сверкая плотоядным одобрением в глазах. Он приблизился еще сильнее, медленно, но уверено, и коснулся своим лбом лба альвийки, заставляя ту резко вобрать ртом воздух и мучительно-рвано задержать дыхание, окунуться в темно-зеленую глубину, затягивающую, подобно топи. — Нарочно придумываешь то, чего не существует? — вкрадчиво прошептал принц, словно опутывая тело невидимыми цепями. — Что бы это значило, м-м-м? Его теплое дыхание ударилось в губы. В груди Лэйнэт все сжалось, будто спутанное в тугой узел, нитяные концы которого кто-то дергал с каждым вдохом — они стали чаще и прерывистее, словно перестало хватать кислорода, словно кто-то выкачивал его. Сжигал прямо внутри легких. По позвоночнику поднялась волна колючих мурашек, рассыпавшись мелкой дрожью по всему телу. Дойдя до кончиков пальцев, она рванулась нервным судорожным трепетом, заставив мышцы неоправданно рывком сократиться. Изумрудные искры пронзительно-ярко полыхнули, и тягучий бархатистый голос защекотал щеку: — Что ты прочитала в своей книге?.. — горячее дыхание томительно очертило ушную раковину, зловеще спустилось ниже к бессовестно открывшейся шее. — Скажи… — Ничего… — неубедительно запротестовала Лэйнэт, ощущая, как жар вдруг слишком знакомо спускается к правой руке, начиная жалить и пульсировать в венах. Альвийка ошеломленно округлила глаза, неожиданно разобрав, что с ней происходило. Ноющий страх тут же смешался с неподобающе и непростительно сладким волнением и защемившей сердце мутной истомой, когда Локи медленно убрал с плеча каштановые пряди, уверенно путая их сзади, болезненно оттягивая в сторону, получая лучший доступ к новым участкам тела. Он не касался кожи, будто специально дразня, издеваясь, провоцируя, вдыхая ее запах и нарочно чувственно выдыхая обратно. — Что же там написано, что ты вдруг так размякла? — угрожающе-елейно продолжал принц, безжалостно продвигаясь к ключицам. — Ты вроде хотела уйти?.. — он издал тихий смешок, когда альвийка неосознанно дернулась к нему. Лэйнэт занесла руку над головой Локи, плохо представляя себе конечный результат предполагаемого действия, но он тут же перехватил ее, не отвлекаясь от основного занятия. — До чего же ты упряма, — пламенное дыхание опалило основание шеи. — Я нисколько не пожалею, если из-за своего упрямства ты умрешь в моих руках. Жар начал переходить в лихорадку. Как если бы его стало вдруг очень много, если бы в муспельхеймской впадине внезапно оказался дракон, обвивший хвостом из стальной чешуи. И он своим гармонически-вибрирующим голосом стал бы шептать в ухо, как острыми когтями он искромсает ее тело за то, что она посмела оказаться в его владениях. — Ты… Не в себе?.. — чувствуя, что практически обездвижена, альвийка неосознанно вздрогнула. Захотелось извернуться, выпутаться из крепкой и цепкой хватки, сбежать — но дракон будто прятал за своей спиной золото, от которого так тяжело было отказаться. Как от проклятых сокровищ хитрого народца Нибелунгов, несущих своим обладателям смерть. — Это официальное обвинение?.. Дракон вдруг выпустил клыки. Лэйнэт выгнулась, словно от ожога, едва сдержав болезненный всхлип. Сознание покрылось багровым густым дымом, альвийка закрыла больше ничего не видящие глаза… и резко и плавно подалась вперед, перекидывая ногу и через мгновение оказываясь сверху, на широко расставленных коленях трикстера, скрывая его ноги воздушной юбкой. Лучшая защита — нападение. Если в следующий миг ей выпустят за это кишки, то она точно не будет жалеть, что не испробовала все способы, чтобы выбраться. Локи отчего-то отпустил ее руку, и Лэйнэт, воспользовавшись моментом, с силой сжала в обеих ладонях ткань одежды на его плечах. Она намеревалась подняться. Действительно собиралась, настойчиво настраивая себя на этот вдруг слишком непростой шаг, но боль неожиданно взметнулась от предплечья к груди, рассыпавшись снопом мерцающих перед глазами искр. Невидимые колонны, поддерживавшие ее дух, вдруг словно резанули острой саблей, и они начали крошиться, падать с бешеным грохотом в висках. — Да чтоб тебя, — альвийка страдальчески зажмурилась, опуская голову, не в силах сопротивляться вдруг обрушившейся на нее силе. — Меня как будто… — она сдавленно простонала сквозь сомкнутые губы. — В книге сказано, что нужно принять проклятье, чтобы облегчить… — Так следуй своей книге, — властно-провокационно ворвался в мысли низкий голос. — Я с удовольствием посмотрю… — Я не приму его!.. — с неимоверным трудом цепляясь за остатки разума, вздохнула Лэйнэт. — Ни за что… Все равно в Хель… Рука трикстера вдруг твердо надавила ей на спину, и альвийка, пошатнувшись, скользнула горячей щекой по шее Бога и уперлась макушкой в холодную стену. Сжав зубы, она попыталась унять дрожь — чтобы Локи не понял, насколько сильно проклятье уже захватило ее, чтобы не ощутил, как тяжело ей было сопротивляться. Судорожно вздохнув, она почувствовала, как нос все сильнее заполнял ставший вдруг уловимым запах его тела — бодрящий влажной прохладой хвойного леса, но с каким-то терпким привкусом на языке. — Королева всегда рада новым гостям, — магнетично-тягуче заговорил Бог Обмана, обволакивая ее мрачным ужасом и изнуряющим предвкушением. — Особенно она восхищается теми, кто благородно и глупо отдает свою жизнь, и вместо Вальгаллы оказывается в ее Обители. Таких она принимает с особым размахом, позволяя себе вдоволь потанцевать на их костях… — Как ты выбрался?.. — альвийка выпустила из груди прерывистый выдох. — Уже собираешься в дальний путь?.. — ладонь трикстера медленно прошлась по всей длине ее спины, чем-то напоминая изощренное поглаживание. — Тебе еще рано… Тем более, я заплатил за эти знания слишком высокую цену, чтобы ими разбрасываться. Так благородно и глумливо. Он не пытался ее успокоить. Словно нарочно изводил, ощущая, как подрагивает в его руках гибкое тело, поддаваясь неслучайным прикосновениям. И как неровно Лэйнэт дышит ему в шею, заглатывая воздух глубоко, словно в последний раз. — Я веду допрос… Уже почти расколола тебя, смотри-ка… Сверху раздался низкий грудной смех трикстера. Кажется, стоило бы ему встать, и альвийка бы повисла на нем, цепляясь за плечи и спину, потому что больше не существовало никого, кто мог бы удержать ее от падения во тьму проклятья, от которого она так жаждала избавиться без его помощи. Она нуждалась в нем — неотвратимо и сильно — чтобы выжить, но гордость и не Бог весть какие надуманные принципы не позволяли даже просить помощи. А ведь Локи бы не отказал, потому что все еще желал найти Хрейдмара. Но то, как изумительно Лэйнэт упорствовала, не поддаваясь в игре в поддавки, странным невообразимым образом распаляло позволить себе чуть больше, чем следовало. — Всегда так глупо шутишь, когда пытаешься не умереть?.. — Заткнись… — альвийка была напряжена так сильно, что ее спина казалась каменным стержнем, и Локи это не нравилось, и он прижал ее еще сильнее, и промежуток между их телами исчез, заставляя Лэйнэт невольно облокотиться на него полностью. Ее горячее дыхание стало влажным и громким, настолько сильным и отрывистым, что в любой другой ситуации ассоциация и продолжение были бы слишком очевидными. Бог сжал зубы, сдержав недовольное шипение, когда альвийка впилась ногтями в его кожу через ткань туники. Поразительно. Поразительно, как у нее до сих пор получалось говорить. Трикстер хорошо чувствовал, что грань между бредом и ее реальностью была уже совсем близко. Он отклонил голову в сторону, уверенным движением отнял от себя руку Лэйнэт и довольно усмехнулся, ощутив подавленный стон. — Я замолчу, если ты поведаешь мне что-нибудь о своем неподобающем поведении. — Ты забыл… что я эгоистична… — на рваном вздохе вырвалось у альвийки. Бог Обмана заинтересованно изогнул бровь, мучительно-отвлеченно теребя край ее длинной перчатки. Что-то любопытное проскользнуло в этой напускной надрывной иронии. Неужто Лэйнэт попыталась бить его… его же монетой? — Очень, очень непристойно вести себя так, — сладкоголосо и с картинной назидательностью протянул трикстер. — Так прекрати… — чуть погодя выдавила альвийка. О, Создатель, как же в этот миг Локи захотелось чем-нибудь заткнуть ей рот. Проклятье будто наделяло Лэйнэт помимо рунических знаков еще и острым языком. Это было совсем не похоже на прошлый раз, когда она сникла в его руках, подобно увядающему растению. Бог Обмана с косой усмешкой оттянул перчатку вниз и, привычно пропустив сквозь пальцы магический разряд, обхватил тонкую руку альвийки. Она, отзываясь на прикосновение, беспокойно вздохнула и крепче скомкала его камзол так, что ткань натянулась. Древние письмена завились от локтя выше — Локи, поморщившись, внимательно наблюдал за тем, как расползалось клеймо. — Скажи, что это выглядит не так ужасно, как я себя чувствую, — тяжело прохрипела Лэйнэт. — Не так ужасно, — задумчиво подтвердил трикстер, ведя холодящими пальцами вслед за рисунком. Обрисовывая каждую руну, возникавшую на теле, понимая, что стоило бы прочесть их все, чтобы до конца распознать крывшийся в них ужасающий смысл. — Мне все еще нехорошо… — с тревогой вдруг заметила альвийка. — В каком смысле? — нахмурился Бог. Знаки как раз заканчивались завитком на плече и больше не двигались. Ощутив, как Лэйнэт напряженно сглотнула, Локи, сдвинувшись, попытался заглянуть ей в лицо. Альвийка, распознав его желание, нехотя отстранилась, но задрала подбородок. Золото ее полуприкрытых глаз было вязко-мутным, кожа бледной, как у покойника, а губы чуть припухли от того, что она, оказывается, нещадно кусала их все это время. — Было что-то еще в твоей книге? — настойчиво спросил трикстер, пронзив вдруг Лэйнэт неприятно-серьезным взглядом. Она выглядела измученной и так очевидно старалась это скрыть, что в следующий миг Бог не удержался от легкой усмешки. — Знаю, как все это звучит… — болезненно сглотнула альвийка. — Но мне бы сначала промочить горло… В ярких изумрудах блеснула сосредоточенная заинтересованность, полыхнув вдруг напоследок понимающим глумливо-беззлобным восторгом. — Раз уж мы наверняка оставим все, что только что произошло, без комментариев, я мог бы принести тебе вина, если бы ты так удобно не расположилась… — Локи лукаво улыбнулся, скользнув взглядом вниз, — …на мне. Лэйнэт непонимающе сдвинула брови, заторможенно проследив за тем, куда смотрел трикстер. — Ох, нет... Альвийка испустила шумный выдох. К списку сомнительных достижений в общении с обвиняемым впору было добавить еще одно.

***

Альв быстрым плавным шагом поднимался на холм, из-за которого постепенно вырисовывался светло-болотный тканевый купол, натянутый прочными тросами. Комья взрытой черной земли сменялись вытоптанной асгардскими воинами травой, которой теперь долго не оправиться после тяжелых стройных ударов их ног. Эйнхерии были повсюду — дозор стоял в каждом промежутке их небольшого лагеря, и там, где не перекрещивались шатры, мутнела теперь золотая броня. Очень зря, как думалось альву, потому что в гуще грязно-коричневной зелени их местоположение теперь рассекретил бы даже слепой — казалось, стоило только выйти солнцу, и всех здесь ослепила бы сияющая мощь асгардской армии. Но небо было плотно затянуто низкими тучами с тех пор, как они покинули Свартвид, стремительно пробиваясь на запад сквозь засады и открытые нападения мятежников. И лесные ветви, едва ли пропускавшие свет, сменились низинами и возвышенностями с высокой травой, когда-то живой и сочной. А альву все казалось, что Лес Мертвых так и не отпустил их, и они заблудились в навеки утратившей краски чаще и она высасывала у них стремление к солнцу, добру, милосердию — оставляя только желание вырваться и освободиться. Когда-то яркая и пестрящая дивными чудесами природа Альвхейма будто печалилась, видя, как дерутся на усыпанных цветами лугах ее дети. Не для этого она так щедро наделила землю богатствами невиданных растений, не для того, чтобы зелень заливалась темным багрянцем, а стволы деревьев ранили острые стрелы. Она словно угасала с поселениями и их жителями, павшими жертвами беспощадной борьбы, и в отместку лишала альвов возможности гордиться своей невиданной красотой — и пришедшие асы наблюдали теперь лишь жалкие отголоски ее былого великолепия. Распустившиеся дети природы, в чьих жилах тек дух вечных битв. Они любили свою мать, но никак не могли примириться друг с другом. Но кто, если не она, наделив их даром жить на свете тысячелетиями, внесла в сознания лишь крупицу созидания и вдохнула на заре времен непримиримый нрав, подобным бурным водам своих рек и порывам ветров, и желание быть свободными, независимыми ни от чего, кроме самой сути мироздания? Скирнир верил в мир так же, как когда-то его дед, сражаясь с их темными, проклятыми и изгнанными в Свартальвхейм братьями. Как отец, отвоевывая у племен согласие на объединение. Верил, но чувствовал, что Древние Духи природы, которым они поклонялись, всегда будут разжигать в сердцах альвов огонь восстаний, потому что именно в этом кроется плата за их длинные жизни — чем больше рождается детей, тем скорее кто-то из них возьмет в руки лук и направит его против очередной власти. Недаром ведь именно альвийские мастера признаны самыми искусными кузнецами во всем Иггдрасиле. Природа наделила недра Альвхейма бессчетным множеством металлов, из которых ковалось оружие, опаснее и безупречнее которого было не найти во всем мире. Щедро были усыпаны их земли и драгоценными каменьями, позволив причислить альвов и к лучшим и кропотливейшим ювелирам — значит, таков был замысел — чтобы самое смертоносное и прекрасное, что было во Вселенной, создавалось в Альвхейме. Скирнир, рывком откинув полог, шагнул в главный шатер. Узкие прорези в тонкой ткани верха пропускали достаточно тускловатого дневного света, чтобы можно было без труда рассмотреть всех собравшихся вокруг круглого деревянного стола, собранного на скорую руку в центре. Тело альва все еще дышало запалом недавнего сражения, хотя напряженные мышцы уже начинала ощутимо сковывать усталость. Но чутье продолжало работать на пределе, посылая в мозг отрывистые нервные импульсы, будто он до сих пор отточенными десятками лет движениями рубил врагов, оттого неопределенный кивок в ответ на обращенные на него взоры вышел чересчур резким. Скирнир всегда долго и с трудом приходил в себя, сбрасывая воинственную спесь, но в последнее время ему казалось, что с каждой новой выигранной битвой успокаивать себя было все бессмысленнее. Что толку, если мятежники могли нанести удар в любой миг? Стрелы и чакрамы* в сером небе над западными границами Альвхейма летали с той же частотой, что и перелетные птицы поздней осенью. А на спрятанных за спиной альва парных скимитарах** едва ли успевала засохнуть вражеская кровь. — Это колоссальный прорыв, — удовлетворенно заключил Фрейр, ведя пальцем по разложенной на весь стол карте. Остановившись по правую руку от принца, Скирнир бросил короткий внимательный взгляд на испещренное пометками полотно. Он не знал, повторял ли ван эту фразу только для него, или собрание едва началось, или Фрейр специально дожидался его, чтобы начать, но не стал утруждать себя бессмысленными предположениями — не это было сейчас главным. — Ваши войска сражаются храбро, — согласно пробасил стоявший напротив Тор. Его окружали четверо благородных асгардских воинов, среди которых особенно выделялась кареглазая дева, которая за одно только утро успела в одиночку положить партизанский отряд — леди Сиф, поразившая своей воинственной грацией добрую половину лагеря. Ее убийственная ловкость в обращении с мечом не осталась незамеченной и Скирниром, когда он машинально попытался перетянуть на себя часть столпившихся вокруг асиньи врагов, за что заслужил настолько укоризненно-недовольный взгляд, что, от изумления замешкавшись на миг, едва не получил клинок в сердце. В то мгновение в гуще боя она чем-то напомнила ему сестру. — У них под контролем четыре из двенадцати замков, — оживленно продолжал Фрейр, указывая на места расположения мятежников. Камень на его перстне багрово-красно блестел, вызывая у Скирнира неосознанные ассоциации с кровью. Он позволил себе на несколько секунд закрыть глаза и глубоко вдохнул, заставляя себя придумать к этому цвету что-то более подходящее сейчас. Ванахеймский принц все еще не мог полноценно сражаться и оттого проводил большую часть времени за составлением планов атак, едва ли не коротая за обдумыванием стратегий ночи напролет — альв часто замечал, как в его шатре под темным небом подрагивал тусклый свет факелов. Фрейр старался помочь всем, чем располагал, и Скирнир все еще не спешил разубеждать его в напрасности многих предложений — из уважения, даже дружеского, и самой толики снисхождения. Раз ван искренне сильно желал внести свой вклад в сражения, то никто ни был в праве ему мешать ему в этом. Даже те, чьему острому глазу была знакома не одна битва. Скирниру казалось очевидным, что до того, как ни прибыла помощь из Асгарда, все решало число воинов под знаменами — силы и возможности их были равны. Теперь же им удалось отбить значительную часть земель, вырвав шаткое преимущество из лап мятежников, но никто не брался загадывать, что произойдет, когда асы их покинут. — Оборона Сарнхварма*** не выстоит до завтрашней ночи, — тем временем с воодушевленной уверенностью заявил принц, очертив границу одного из замков. — А там рукой подать и до Западных гор. — Тогда выступим сегодня вечером, — согласился Громовержец, задумчиво и сосредоточенно всматриваясь в карту, будто его молот стал бы от этого лучше летать. — Пусть эйнхерии пойдут первыми. — Как тебе? — Фрейр через плечо обернулся на Скирнира, вопросительно-оценивающе изогнув бровь. Альв смерил вана хмурым взглядом, сверкнув темным золотом глаз. — Наши воины тоже будут вполне готовы к вечеру, незачем разделять силы, — с неодобрительной суровостью заметил он. — Я про идею в целом, — примирительно уточнил принц, легко приподняв уголок губ, явно намекая, что тот слегка перебарщивал с жесткостью при почтенных высокородных асах. — Ты командир — тебе решать, — Скирнир постарался, чтобы его ответ прозвучал теперь не слишком резко, и по короткой одобрительно-ответной улыбке Фрейра понял, что ему это удалось. С тех пор, как к ним прибыли гости из Асгарда, альв чувствовал себя в главном шатре если не лишним, то точно неприятно привлекавшим внимание — то ли оттого, что редко бывал приветлив, заходя в основном из-за не терпящих промедления дел, то ли потому что сам с трудом воспринимал «золотую гвардию», как окрестили низвергнувшуюся из Обители Богов помощь местные воины. Так уж повелось: альвы проживали столетие за столетием, не вмешиваясь в чужие дела, и взамен никто не нарушал их непокой — в своих проблемах они издревле привыкли вариться самостоятельно, будь то хоть стихийное бедствие, хоть война. В конце концов, сейчас кровь лилась рекой именно из-за навязанного когда-то Асгардом правления ванов, и подаренные Создателем тысячелетия жизни не позволяли забыть об этом слишком многим. Прошивая очередного мятежника острием скимитара, Скирнир порой даже вслух клял эту врожденную альвийскую непокорность. — Господин!.. — вдруг ворвался в их импровизированное военное собрание посторонний голос вместе со сквозняком, принесшим сухой запах грязи. Все как по команде обратили взгляды на вход. Запыхавшись, на фоне зеленоватого полотна пошатывалась юная альвийка в темном дорожном плаще. Высокий черный воротник, которым гонцы обычно закрывали нижнюю часть лица от пыли, висел у подбородка — она жадно хватала ртом воздух. — Вам послание, срочно… — выдохнула альвийка, вытаскивая из-за пазухи почтовый свиток. Серебристая царская печать Ванахейма, закрутившись на красной ленте, ярким отблеском скользнула по замершему лицу Фрейра: гербовый знак в виде монаршего остролистного растения иллекса отчетливо выделялся на гладкой мерцающей поверхности. Сомнений быть не могло — послание пришло из-под руки самого Ньёрда. Обычный легкий румянец схлынул с щек принца в мгновение ока. Стоявший ближе всех к нему Скирнир услышал, как он нервно сглотнул в повисшей тревожной тишине, и нахмурился сильнее, переведя взгляд на посланницу от царя. Альвийка, видимо, приняв эту реакцию на свой счет, смутилась, не слишком уверенно, но настойчиво протянула письмо в ту сторону, где застыл ван, а после даже сделала к нему несколько шагов. Движение явно подействовало правильно. — Благодарю… — выдохнул Фрейр, все-таки справившись с собой, и, коротко обведя не скрывавшим беспокойства взглядом собравшихся, добавил. — Прошу простить. Тор понимающе кивнул ему и практически незаметно озадаченно покосился в сторону стоявшего рядом Вольштагга, но тот ничего ему не ответил, неотрывно наблюдая за ваном так же, как и остальные асы. Принц чуть качнулся вперед, будто все еще сомневаясь, а после стремительно подошел к альвийке, словно получив нужный импульс, и, забрав свиток, обогнул ее и вышел из шатра. Скирнир напряженно поджал губы, сверля потяжелевшим взглядом опустившийся за Фрейром полог. Вести из Ванахейма давно не были добрыми, а посылать гонца сейчас и вовсе было безрассудно — чудо, что ей удалось добраться до них живой. Только одна причина могла заставить ванов решиться на такое. — Я один чего-то не понимаю? — с неприкрытым любопытством поинтересовался Фандрал у кого-то неопределенного. Скирнир неосознанно вперил в него короткий пронзительный взгляд. Прибывшие асы явно не утруждали себя погружением в тонкости ситуации при дворе — что, впрочем, от них и не требовалось. Помощь на поле боя нисколько не обязывала хоть кого-то из них знать, что царь Ванахейма Ньёрд был при смерти и уже давно не отдавал приказы самостоятельно. Пока Фрейр руководил борьбой с мятежниками в Альвхейме, дома всем заведовала его старшая сестра, которая, видимо, и отправила письмо. Скирнир не держал зла на Фандрала за этот неосторожный вопрос, но оставаться в обществе асов ему сейчас хотелось меньше всего. — Не стоит волноваться, — процедил альв в ответ им всем и решительно направился прочь из шатра, на ходу бросив гонцу, чтобы та перевела дух в соседней палатке. Фрейр остановился на земляном возвышении перед лагерем, чуть сбоку, но спиной к выходу. Это возвышение служило негласной границей, и из главного шатра к нему вела прямая просторная дорога, по обе стороны которой теснились простые тканевые боевые жилища альвов, ныне практически пустовавшие — мало кто еще успел вернуться после недавнего налета, Скирнир лично приказал проверить от остатков мятежников только что освобожденную долину, простиравшуюся под ними. Уцелевшему сопротивлению удалось сбежать в леса, и не ровен был час, когда они соберут силы для ответной атаки — появляться на такой открытой для прострела местности для ванахеймского принца было теперь слишком опрометчиво. Нужно было увести его, и альв, чувствуя заклокотавшую внутри предупредительную тревогу, поторопился к своему командиру и другу, одновременно поймав себя на интуитивном желании не оставлять Фрейра с плохими новостями один на один. Он не старался выбрать из этих двух очень схожих ощущений, лишь делал то, что подсказывал ему внутренний голос. Ван нуждался в нем, Скирнир был уверен — в защите, поддержке или добром совете — сейчас это не имело значения. Обычно расправленные плечи принца ссутулились, будто на них лег незримый груз, и в мглистом свете затянутого тучами пепельного неба кожа приобрела из-за резкой бледности нездоровый оттенок. Фрейр сник, хмуро вчитываясь в послание из дома, но, услышав, как нему приближался альв, перевел взгляд на него. Скирнир догадывался, что в нем увидит — трагично безнадежную горечь. И его ожидания, к несчастью, подтвердились. Это должно было случиться рано или поздно. Альв никогда не был мастером успокоительных речей и часто считал их бессмысленной тратой времени. Действия всегда имели для него гораздо больший вес, чем слова, но сейчас казалось неуместным ни то, ни другое. Только Фрейр был для Скирнира особенным — они росли бок о бок, практически никогда не разлучаясь друг с другом — и альв привязался к вану, и не только долг руководил им, не только клятва, которую он дал ему и себе несколько столетий назад, когда был еще юн и неопытен и не представлял, как обернется его судьба и судьба его мира. Скирнир попытался вложить свой в долгий твердый взгляд понимание и сожаление, перетянуть на себя хотя бы часть боли от утраты, легшей на принца. Она рухнула подобно камню с огромной горы, опасно балансировавшему, шатавшемуся вот уже несколько лет с тех пор, как у Ньёрда обнаружились первые признаки неизвестной болезни, и лекари начали разводить руками, сначала тайно, а потом уже и открыто признаваясь, что не знали, где найти лекарство. Альвийская медицина тоже оказалась бессильна, да и многие альвы не горели особым желанием помогать, а когда зашла речь о том, чтобы обратиться к шаманам, началась эта проклятая война, уносившая жизни без разбору. Ньёрд был обречен, сколько бы не плакала над ним Фрейя, но смерть всегда приходит неожиданно — даже если ждешь ее, мгновение последнего вздоха она выберет сама, ибо смерть испытывает подлинное наслаждение лишь от своей внезапности. — Он не умер, — сорвалось с потерявших цвет губ Фрейра одновременно с тяжелым выдохом. — Не умер, но… очень плох. Скирнир удивленно сдвинул к переносице брови, чуть их приподняв, но принц исподлобья потерянно заглянул в потемневшие глаза альва — и облегчение после неожиданного заявления не наступило. — Он хочет проститься, — губы вана чуть дрогнули. — Фрейя пишет, что силы начали покидать его так стремительно, что… Скирнир медленно кивнул, избавляя Фрейра от необходимости заканчивать фразу. ...что конец некогда могущественного правителя Ванахейма и любящего отца уже слишком близок. Скрестив на груди руки, альв мельком покосился в сторону уныло зеленевшей на горизонте лесной чащи. У опушки слабо виднелась группа воинов, часть из которых, кажется, седлала лошадей, чтобы доложить об обстановке. Никто не собирался сдаваться. Налеты не прекратятся — ни завтра, ни через неделю… Альвы не отступят, даже если Один пришлет в поддержку всю свою армию. Эта война шла не за территории — за идею. За новый порядок, другое мироустройство, пресловутую свободу… Идейные войны всегда были самыми жестокими. Потому что не было важно, сколько народу погибнет в борьбе свои идеалы. Играло роль лишь то, кто останется последним — даже один несогласный с господствовавшей политикой уже был угрозой — история дарила слишком красноречивые примеры. Сейчас. Порой Скирниру думалось, что не будь ваны так милосердны, может, ничего этого и не происходило бы. Уничтожь Ньёрд мятежников сразу после своей коронации, объяви он на них охоту, пока они не успели окрепнуть. — Поезжай, — альв перевел на Фрейра напряженный взгляд. — Семья — это то, что превыше долга воевать за чужие земли. Скирнир знал, что должен был принять это решение уже давно, должен был поговорить с другом еще после его ранения, но что-то все время ему мешало. Но с тех пор ему все чаще казалось, что принца тянуло домой сильнее, чем он это показывал. А еще Скирнир как никто другой знал, что войны — это не для ванов. В ореховых глазах Фрейра заплескалась тоскливая благодарность на фоне беспокойного внутреннего конфликта. — Ты тоже брат мне, пускай и не кровный, — тихо произнес ван. — И часть моего сердца навеки прикована к Альвхейму. Скирнир понимающе склонил голову, ощущая, как сильно признание Фрейра было пропитано скорбью прощания, и как принц не хотел, чтобы оно казалось таким. — Я спокоен, зная, что ты будешь командовать войсками во время моего отсутствия, — продолжал ван. — И не долг, а сердце руководит мной, когда я в ваших землях, — печальная полуулыбка озарила его лицо. Альв понимающе кивнул принцу снова и, не прерывая зрительного контакта, положил ладонь на его плечо и чуть сжал тонкие черные пластины легкого доспеха. Фрейр, не смотря ни на что, всегда оставался честен и смел, и его черта особенно привлекала альва. Тягостное молчание обволокло их, но откуда-то в него ворвался свежий порыв ветра, ударившись в каменные острые скулы Скирнира и всколыхнув непослушные пшеничные волосы принца. Словно сама природа захотела вдохнуть в их прощание жизнь и надежду. Ван не выдержал первым. Он прервал эту давящую тишину своим надтреснутым голосом, начав вслух путано обдумывать планы на ближайший час — надо было оповестить асов, снарядить коней, дать последние указания о грядущем бое... Альв внимательно слушал его, ощущая и понимая, что так становилось легче им обоим. Спешка имела чудесное свойство — отвлекать. Фрейр обещал вернуться, как только сможет, и Скирнир хотел было сказать, что рваться сюда нет никакого смысла, но заставил себя промолчать. Теперь нужно было торопиться, пока мятежники не собрались для нового нападения, быстрее вернуться в шатер, чтобы объясниться с Тором и его верными соратниками, но и одновременно отыскать для принца хотя бы нескольких провожатых — Скирнир ни за что не позволил бы ему ехать в одиночку. И благоразумно и к удовольствию альва рассудив, что с первым делом он вполне способен был разобраться сам, Фрейр направился вглубь лагеря, больше не мешкая. А Скирнир перевел пронзительный взгляд на скакавших по разбитой и раскуроченной сражением долине подчиненных — теперь он официально будет назначен командующим, и осознание этого отдалось в груди каким-то щекочуще-ноющим удовлетворением. Он давно готов был принять эту ношу, честь и обязанность. По отношению к своему народу и перед ним. Альв уверенно направился навстречу всадникам, чтобы выбрать из них тех, кто проводит принца до Ванахейма — раздумывая, скольких он готов был отдать. Все его мысли теперь начали выстраиваться в бурном ключе, звенящем о том, что с этих пор ему придется уделить все свое внимание войне. Больше не будет времени задуматься о том, что творилось с сестрой, которая почему-то даже не подумала вернуться вместе с Фрейром. И пускай Скирнир бы ни за что не пустил ее на поле боя и страшно негодовал бы от того, какой опасности Лэйнэт подвергала свою жизнь, приехав, но он, как и прежде, слабо верил в ее благоразумность — альв помнил, как она не хотела покидать Альвхейм в последний раз, как рвалась узнать, что происходит. Он знал, что сестра желала бы быть здесь. И то, что она не использовала такой шанс, казалось Скирниру по меньшей мере странным. Подозрительно странным, ведь Фрейр лично отбирал воинов, которых Всеотец отправил сюда, а Лэйнэт была их негласным наставником — разве не логично было бы переправить ее вместе с ними? И точно не вина принца была в том, что этого не свершилось. Скирнир надоумил его найти Лэйнэт в Асгарде, едва узнал, что тот собирался туда с очередной просьбой о помощи — помощи, в необходимости которой был уверен лишь сам Фрейр, а альвы, скрепя сердце, подчинялись его решению, в тайне надеясь, что чужеземцы их не потревожат. Через принца Скирнир хотел узнать, как живется сестре, и поделиться вестями о том, как обстоят дела в Альвхейме. Но глубоко в душе альв опасался, что Лэйнэт с помощью вана вернется домой. А еще глубже прятал желание ее возвращения. Эта маленькая слабость в виде вечного беспокойства за сестру порой приводила к тому, что Скирниру иногда казалось, что лучше уж было видеть ее рядом, чем не знать, что вообще происходило в ее жизни. Она тихо зрела в нем с тех самых пор, как Лэйнэт начала служить у шамана, выполняя его поручения в разных мирах. А еще альв все чаще задавался вопросом о том, как сестре удалось оказаться в родных землях в прошлый раз. Она в свое время избежала обсуждения этой темы так настойчиво, что это наводило на определенные мысли — приводившие в смятение, хотя словами вряд ли возможно было описать всю гамму чувств, которую теперь испытывал Скирнир. Фрейр обмолвился о том, что с помощью знаний Лэйнэт им удалось успешно допросить пленника — значит, околдованные Хрейдмаром альвы на нее реагировали. И, что более всего волновало Скирнира, именно на нее, потому что он сам пробовал говорить с пойманным мятежником на старом наречии, но не добился от него ни звука. Второе совпадение принято считать закономерностью. Совсем неприятной в купе с тем, что, по мнению Фрейра, Лэйнэт выглядела при прощании с ним слишком подавленной и даже не намекнула на желание оказаться дома. А уж та новость, что сестра умолчала о своей вынужденной связи с одним опальным асгардским магом, слава о котором разошлась по всем девяти мирам так же быстро, как он устроил вторжение в Мидгард, и вовсе заставила Скирнира тогда потерять покой. И как бы упорно альв не настраивал себя на то, что это Асгард забрал у него сестру, а Ванахейм — друга, мрачные домыслы и тревожные предположения уже поселились в его голове.