Часть 8. Слепой. Привет, моя агония
16 июня 2016 г., 13:35
Встреча с тобой – кошмар всей моей жизни. (с) Чак Паланик
Снег. Он снова сидит на подоконнике, опасно – на самом краю, свесив ноги вниз, наружу, на улицу. Со стороны это выглядит, наверное, довольно странно, но вряд ли кто-то его видит. Поздний вечер, в комнате темно – ему не нужен свет; окно находится так высоко – двадцать первый этаж… Двадцать первый. Как символично. Скоро вернется Крыса. Опять будет кричать – она не любит, когда он вот так торчит в окне. По многим причинам не любит. Высоко – он может сорваться вниз, и – костей не соберешь. Холодно – он замерзнет и, конечно, опять заболеет. «Ты бы хоть оделся, – сокрушенно покачает головой она. – Или что-нибудь накинул бы на плечи…» Смешная. Ничего не понимает, как всегда. Не знает, какое это волшебное чувство. Какое это счастье – просто сидеть на подоконнике, курить сигареты одну за другой – настоящие, а не горькие самокрутки, пить кофе – чашку за чашкой. Настоящий кофе… волшебный еще и потому, что сварил он его себе сам. Это его дом, его территория; у него уже было достаточно много времени для того чтобы подробно изучить здесь каждый уголок. От окна до середины комнаты – пять шагов, плюс один шаг вперед – упрешься коленками в узкий диван, на котором он спит вместе с Крысой. Четыре шага вправо – и кончики пальцев уже скользят по ребристому стеклу двери в поисках холодной металлической ручки. За дверью – коридор, короткий и тесный, большое зеркало на стене – овальное, с щербатыми краями. Открытые полки, заставленные разной ерундой, которой он никогда не пользуется. Кухня, достаточно просторная, чтобы можно было на ней не только готовить, но и спокойно сидеть за столом вдвоем, а то и втроем, не рискуя вывалиться обратно в коридор, находится слева (три шага с половиной), напротив нее – деревянная дверь, замысловато украшенная выпуклой мозаикой из гладких кусочков стекла (несомненно, разноцветных), – совмещенный санузел. Более чем скромная «однушка», почти без мебели и совсем без техники – нет ни телевизора, ни даже (к неподдельному ужасу Крысы – опять!) стиральной машинки – кажется ему шикарными апартаментами. Ему, всю сознательную жизнь прожившему в такой же комнате (ну, может быть, чуть-чуть побольше) с целой толпой таких же, как и он сам, бесправных оборванцев, количество которых постоянно колебалось от пятнадцати до двадцати. Грязь, вонь, бесконечные вопли и ругань… Гниющая каша из людей, на которых поставили крест. Они болели. Умирали. Сходили с ума. На смену одним приходили другие – мужчины и женщины, совсем еще юные и ветхие старики. Дети… дети быстро умирали – по разным причинам. Мало кому везло так, как ему. И никому, никому не было их жаль. Весь первый день, едва успев распаковать вещи и найти для них подходящие места, Крыса терпеливо водила его по квартире, показывая, где и что находится. Вместе с ним ощупывала стены и мебель, считала шаги… не успокоилась, пока не убедилась в том, что он может беспрепятственно добраться до любой точки их нового жилья и легко найти любой нужный ему предмет. От мучительного восторга, до отказа заполнившего все его существо, сердце бешено колотилось. Так странно и непривычно это было – просто ходить по квартире и не спотыкаться при этом о чьи-то конечности. По пустой квартире, в которой всегда будут жить только двое. А потом они готовили кофе. Вернее, он готовил под руководством Крысы, которая стояла сзади, вложив его руки в свои, и управляла его действиями. Плита оказалась электрической и включалась очень просто. Вместе они подмечали, сколько раз должна щелкнуть ручка конфорки, чтобы та нагрелась до нужной температуры, до скольки нужно сосчитать, чтобы кофейная пенка начала подниматься к краям керамической джезвы. Несколько раз заливали плиту – сначала просто водой, потом – уже готовым кофе, засыпали сахаром пол – сладкие крупинки липли к босым ступням… Он был почти счастлив. Обоим было весело. Крыса смеялась. «А говорила, что не умеешь», – сказал он тогда, повернув к ней лицо. Не успев осознать, что происходит, они набросились друг на друга, как два голодных хищника. Джезва, выскользнув из рук, разлетелась на тысячу мелких осколков, кипящий кофе залил линолеум и забрызгал стены – черные кляксы на кипенно-белом. Опрокинув стул с высокой спинкой и врезавшись в холодильник, жалобно загремевший чем-то стеклянным, оба оказались на полу. Было жестко и липко, и больно – осколки кругом, а еще почему-то неловко и страшно, и странно – оказаться сверху, нетерпеливо срывая с девушки одежду, стремясь обнажить ее, добраться до нежной кожи, до самых интимных мест, изучая их, пытаясь запомнить каждую неровность, каждую впадинку – лихорадочно и жадно. «Ради бога, только молчи», – выдохнул он, навалившись на нее всем телом. Это была их вторая попытка, и сегодня они были на равных: оба – обезумевшие звери, вгрызающиеся, разрывающие на части, оба – исступленно дрожащие беззащитные жертвы… Первая неделя в этом городе… она тянулась, как густая карамель. И это было до того прекрасно, что порой ему казалось, будто он просто-напросто тронулся рассудком. Или – прозаичнее – будто ничего этого и вовсе нет. Просто Эдди пожалел его и подсадил на какой-то тяжелый наркотик, и теперь он не знает, что же там происходит с его медленно умирающим телом: наверное, его уже разрезали на несколько частей, и для каждой из них нашли свое применение, и, что самое страшное (или все-таки забавное?), ему все равно – не так, как прежде, а уже абсолютно и бесповоротно. Главное – то, что здесь и сейчас он – пусть лишь в глубине сознания, не на самом деле – тает, как мороженое на июльском полуденном солнце. А по-настоящему такого быть не может… нет, нет. Каждое утро она уходила, и он снова ложился спать. На весь день отключался – ни снов, ни навязчивых мыслей. И – странно, немыслимо – никаких голосов… Тишина, пустота… темнота – теперь он мог приблизительно понять, что чувствуют зрячие, когда, вернувшись домой после тяжелого рабочего дня, глубоко за полночь отправляясь в постель, они гасят в комнате свет, и, как благословение, их уставшие от яркого света глаза погружаются в холодную тьму. Понять, почему она, его Крыса, возвращаясь с работы, никогда не щелкает выключателем, предпочитая темноту обжигающе-ярким электрическим лампам. Она возвращалась вместе с холодным сумраком, вместе со звездами и желтой луной, о существовании которых он не подозревал. Приносила еду – каждый раз что-то новое, абсолютно незнакомое. Порции, которые она предлагала, казались Слепому чудовищно огромными, а Крыса только сокрушалась, что он ест так мало и на первый взгляд неохотно. После каждой трапезы силы вновь покидали Слепого, и он опять проваливался в сон. Крысе оставалось только радоваться, что он больше не кричит по ночам и отдых его полноценен.***
– Ну привет, моя агония, – устало говорит она, бросая рюкзак в угол комнаты. В их лексиконе нет слова «любовь». Не сговариваясь, они избегают его, сознательно, демонстративно, почти суеверно. Если бы кто-то спросил Крысу, что она чувствует, она бы ответила, что ее словно вывернули наизнанку, растоптали и тут же возвысили, она парит над облаками, истекая кровью из глубокой дыры, зияющей в ее груди, изнемогая от страшной боли, в любой момент готовая упасть и разбиться насмерть. Любит ли она? Да Боже упаси. Вот отчего ее бедное сердце разрывается, так это от злости, от ужаса, от ненависти, да такой сильной, что вам и не снилось. А как еще можно относиться к человеку, по вине которого вся твоя жизнь летит в тар-тарары?! Развернувшись коленями в комнату, Слепой прячет улыбку в чашке кофе. Любовь – это агония. Она может вообще ничего не говорить, так даже лучше – пусть молчит. Ее бы здесь не было. Не было бы вообще ничего – если бы не любила хоть совсем чуть-чуть. – Тебе, – что-то прямоугольное и плоское, завернутое в тонкую шуршащую бумагу, оказывается у него в руках. Тяжелое и толстое, как кирпич, только гораздо шире. – Подарок, – небрежно бросает Крыса. – Чего сидишь, открывай. Можно и не открывать. Он уже понял, что это книга. Разорвав упаковку, Слепой проводит пальцами по обложке, нащупывая ровные строчки брайлевского шеститочия. Внутри, на развороте – плотные листы, больше похожие на тонкий картон, сплошь покрытые крошечными пузырьками тактильного текста. Крыса молча ждет, а он только качает головой: – Ты совсем ничего обо мне не знаешь. – Что-то не так? Выбора особо не было… – Ты не знаешь, в каких условиях я жил. Дура! Конечно, она могла бы и догадаться. Некому было учить его читать по Брайлю. Никому это не было нужно. Крыса набирает в грудь побольше воздуха. – Выходит, не зря я захватила вот это, – еще одна книга торжественно водружается к нему на колени. – Учебник. Для себя его взяла, на всякий случай… ну, значит, вместе будем штудировать этот твой Брайль. Теперь уже и мне точно не отвертеться, – фыркает Крыса. – А это – знаешь, что такое? – Спохватившись, она сует ему в руки предмет, похожий на металлическую решетку с прямоугольными отверстиями. – Такая штука, сюда вставляется бумага… тоже специальная. Это чтобы писать. Решетка гладкая, холодная, приятная на ощупь. Она похожа на книжную обложку: так же раскрывается, и на второй половине уже нет никаких отверстий, а только крошечные круглые углубления, сгруппированные по шесть. Слепой внимательно изучает предмет, безуспешно пытаясь понять, как им пользоваться, после чего сокрушенно вздыхает: – Заняться тебе нечем… – С днем рождения, – перебивает его Крыса и, едва касаясь, целует в губы. – Вот видишь, кое-что я о тебе все-таки знаю. Положи пока. – Она забирает у него книги и кладет на подоконник. – Хочу показать тебе одно место. Прокатимся? Это не далеко.***
– Когда-то здесь стоял дом. Большой такой, старый-старый, серый и холодный снаружи, а с внутренней стороны – неожиданно солнечный, покрытый множеством разноцветных граффити. Ты знаешь, что такое граффити? Такие рисунки на стенах. Узоры. Яркие, кричащие… Огромные круглые мандалы, стрекозы и бабочки. Я видела его всего-то пару раз, еще в детстве, и даже не знаю, почему он мне так запомнился. Став взрослее, я узнала, что это интернат для детей-инвалидов, хотя странно: никаких детей я здесь сроду не видела. Так искусно прятались они от внешнего мира. А потом его снесли. Остались только три стены, на них – какие-то рисунки, надписи, часть из которых невозможно разобрать, другую часть – понять… Сейчас они сплошь исписаны телефонами и адресами, какими-то кличками. И до сих пор здесь так ничего и не построили, хотя времени прошло уже довольно много. Не спрашивай, зачем я привезла сюда тебя. Все равно не отвечу. Просто… ты должен почувствовать. Может быть, что-то другое совсем, но обязательно должен… Они идут по площадке, густо заросшей высокой травой. Сейчас она сухая и ломкая, покрытая инеем: зима явно застигла ее врасплох. Они идут, рука в руке, в почти кромешной темноте: ночное небо заволокло тучами, полностью спрятав бледный диск луны. Слепому все равно, а Крыса знает здесь все наизусть, любой камешек может найти с закрытыми глазами. Машина оставлена далеко за забором. Впереди унылыми окомелками чернеют развалины Серого Дома. Их почти не видно. А неподалеку от них растет огромное дерево – дуб необъятных размеров и чудовищной вышины. Возле него они останавливаются. – Этот дуб растет здесь с незапамятных времен, – говорит Крыса, когда Слепой проводит кончиками пальцев по шершавой, морщинистой коре дерева, тоже покрытой инеем. – Не было нас с тобой, не было нашего города, не было Дома – а он уже был, рос и радовался солнцу, – она накрывает его руку своей и направляет ее левее и выше вдоль ствола дуба. – Здесь много надписей, которые кто-то вырезал ножом. Вот одна из них, – Крыса проводит его рукой по рельефным буквам, задерживаясь на каждой из них, позволяя ощупать. «Я – дерево. Когда меня спилят, разведите костер из моих ветвей». – Я никогда не верила в приметы и знаки, переселение душ… все это ерунда, ведь правда? Но сейчас… – она смотрит на него глазами, полными надежды, – я ни за что не поверю, если ты скажешь, что совсем ничего не чувствуешь. Не может этого быть, просто не может... Смотри… – она сжимает его ладонь и ведет ее ниже по стволу дуба, заставляя Слепого опуститься на корточки. Сейчас их руки находятся возле самых корней. Он понимает, что здесь тоже вырезаны какие-то слова. – Здесь написано «Крыса», – говорит девушка и опускает его руку ниже, – а здесь – «Слепой»…
