K.I.S.S

Всё очень неловко. Юнги, каким взрослым и опытным не хотел бы казаться, не является таким на самом деле, и ему страшно попасться на мелочах, как, скажем, зайти в аптеку или в сексшоп и сказать что-то вроде "Дайте смазку", потому что ему кажется, что любой поймёт, что на самом деле он говорит: "Мне нужна смазка для моего макне, if u know what i mean". И это не считая еще того, что им не только по сексшопам, но и по улице сейчас ошиваться не положено. А Чонгук, видимо, вообще не в курсе о технологии, так что никуда они не заходят. Старший выбирает лав-отель (и от одного названия заведения ему хочется скрыться подальше), и это тоже нихуевый такой риск спалиться, но администратору на ресепшене, похоже, до крайней степени все равно – кого он здесь не видел. Ночь здесь дорогая, и Шуга краем сознания подмечает, что с новыми кроссовками придётся подождать до следующего месяца, но ему почему-то плевать. Чонгук оглядывается вокруг с неподдельным интересом и изо всех сил старается скрыть нервозность, а к Юнги возвращаются все страхи – сделать что-то (читай: "всё") не так, остаться с пиковым интересом или заставить мелкого изменить принятое решение. За это он ненавидит себя, потому что никогда не думал, что его станут так заботить чьи-то чувства, ведь так было только однажды, когда-то давно, когда у него были отношения с его первой девочкой, а после – ни разу. И от этого только еще страшнее. - Эй, не смотри так, - шепчет он в ухо Чонгуку, когда они идут по коридору, а младший вглядывается в номера дверей и будто пытается разглядеть что-то за ними. - Ты уже был здесь? - спрашивает младший тихо, потому что ковёр скрадывает звук шагов, а тишину нарушать не хочется. - Был, - врёт Юнги, но запах от простыней в номере, куда они заходят, выбивает его из колеи, потому что пахнет дешевым порошком и – незаметно – десятками перебывавших здесь до них тел, и это мерзко. Чонгук встаёт у закрытой двери и водит бегунком замка на толстовке вверх-вниз. В комнате горит ночник, этого света едва хватает, чтобы осветить дальний угол у окна. - Не передумал? - спрашивает Юнги, сознательно отступая на пару шагов, но после этого вопроса младший преодолевает расстояние между ними и улыбается с язвинкой: - Ещё чего. Они стоят посреди комнаты и целуются медленно, стаскивая друг с друга одежду, и Шугу снова ведёт с происходящего и с Чонгука. С того, как он дышит, как сжимает пальцы на его шее, как целует – он почти с гордостью думает о том, что уровень умений младшего в этом плане значительно вырос, и, ну, он, Юнги, кажется, хороший учитель. В конце у него самого сбивается дыхание, а в голове начинает шуметь и туманиться. - Хён, - выдыхает младший потом, отступая на шаг. И Юнги совсем-совсем не знает, зачем он сейчас это сказал, но понимает подсознательно, потому что у самого на языке вертится только «мелкий, мелкий, мелкий». Там же он с удивлением в первый раз за всё время ловит ускользающее «мой». Уже через пару минут они обнажены и снова цепляются друг за друга, как за последнее, что осталось; Юнги не так уж и силён в физическом плане, но на запястьях макне очень скоро расцветают красные полосы. А потом – и теперь уже старший готов провалиться сквозь землю, окунуться головой в ледяную воду или сделать ещё что-нибудь безумное, чтобы понять, что происходящее ему не снится – потом Чонгук забирается на кровать и – чёрт бы его побрал, кто его вообще научил такому? – встаёт в коленно-локтевую. Выгибается призывно – у Шуги мгновенно пересыхает в горле и хочется глотнуть, ну, скажем, соджу, чтобы успокоить пожар в груди. Но, постойте. Он всё ещё здесь, он всё ещё старший. Чонгук утыкается лбом в скрещенные руки. Юнги хотел бы видеть его, но он всё понимает. Понимает и не может не подъебать. - Стыдно?.. – спрашивает он, провоцируя, но первый удар не достигает цели, потому что макне только выдыхает сбито и не отвечает, но тот руку дать готов на отсечение, что он покраснел. - Стыдно же, признайся, - с коротким хриплым смешком выдаёт Юнги снова, подходит ближе, ведёт пальцами линию по горячей коже вверх от копчика по позвоночнику, дразнит. Младший вскидывается, поднимает резко голову и явно собирается сказать про хёна что-то нелицеприятное, но Юнги вовремя его останавливает: - Тшшш, спокойно, мелкий. Сейчас. И одного этого «сейчас» становится достаточно, чтобы Чонгук снова спрятал в складках простыни пылающее лицо и вздрогнул едва заметно, когда его спины коснулись сухие губы. Юнги и сам не особо осведомлён, как там это бывает, с девчонками оно не в пример проще, но его скудных знаний хватает на то, чтобы взять в рот собственные пальцы, и хорошо, что никто никогда не узнаёт как глупо он в тот момент себя чувствует. Младший замирает, но Шуга знает, как сильно ему хочется обернуться на пошлые звуки, как ожидание убивает и скорей бы уже случилось, чёрт. Что ж, его не надо просить дважды. Его, если честно, и единожды не надо просить. Он проникает внутрь сразу двумя пальцами – там тесно и горячо – и задыхается раньше, чем слышит сдавленный вдох Чонгука. Тот коротко втягивает носом воздух и, кажется, задерживает дыхание. Юнги говорит: - Дыши, - как будто сам секунд десять назад не забыл о потребности в кислороде. Он тянется свободной рукой к собственному ноющему от напряжения члену, и да, это правда, он готов кончить от одного того, что видит, что делает, что вообще происходит. Как школьник, у которого (Намджун был прав) гормоны играют в одном месте – и ему не стыдно. Чонгук вдыхает с присвистом и прогибается сильнее, а старший не готов и не хочет сдерживать себя от неуместной нежности, когда касается короткими сухими поцелуями покрытой мурашками спины, ощущая губами напряжённые мышцы под кожей и двигая одновременно пальцами внутри. Ему кажется, что контроль над чонгуковскими вдохами-выдохами в его руках. Юнги снова чувствует себя глупо, потому что не знает, когда ещё рано, а когда уже пора, но спросить у младшего даже простенькое "Ну как?" кажется ему непосильной задачей. Но этого и не требуется - Чонгук выдаёт, частя со словами: - Давай быстрей, ну, - и Шуга перестаёт себя контролировать. Совсем. Он встаёт на колени сзади, чудом не запутавшись в ногах, сжимает пальцы на чужой талии, сдавливая с силой мягкую кожу, и входит одним резким движением, и в висках стучит так, что срывающегося стона младшего почти не слышно. Юнги бы рад думать не о себе, но сложно сконцентрироваться на других ощущениях, потому что ему больно – слишком узко, и у него очень давно не было чего-то такого и он не понимает, в чем преимущество якобы взрослого секса по сравнению с горячей нежностью чонгуковского рта. Тот снова стонет коротко, не стонет даже, а мычит сквозь плотно сжатые губы, и Юнги как будто вспоминает, где он и что делает, потому что в следующее же мгновение склоняется, прижимаясь грудью к спине младшего, и горячечно шепчет: - Простипростипрости, больно?.. Чонгук не отвечает некоторое время, которое Юнги не способен связать ни с секундами, ни с минутами, а потом ерзает локтями по простыни и выдаёт сквозь сжатые зубы: - Не тормози, - проглатывает привычное "хён" и дышит через раз. Юнги в Ад посылает необходимость спрашивать "Точно?" и первый раз повинуется – толкается вперёд, с силой сжимая бедра младшего, преодолевая сопротивление и чувствуя под пальцами дрожь уязвимого юного тела, которое – о боги! – принадлежит ему целиком и полностью. Он скользит ладонью по коже, обхватывает чонгуков член и двигает рукой в том сбитом ритме, в котором двигается сам. Младший стонет, теперь уже как будто выше и (Юнги очень хочет, чтобы ему это не показалось) так, как будто ему приятно. Старшему вдруг кайфово и офигенно, он вздрагивает, толкается глубоко, до пошлого звука соприкосновения кожи. Чонгуку всего 16, и Юнги разумом знает, что то, что происходит сейчас – это даже не секс, так, неловкая возня, нечто, держащееся на инстинктах и слепой страсти, мелкий кончит совсем скоро, потому что ему крышу рвёт, но даже это осознание ничего ему не даёт. Это слишком хорошо, слишком, и они так близко – ближе, чем когда-либо, и хочется, чтобы уже отпустило это напряжение, которое скручивает каждую мышцу в теле, так что Юнги прекращает сдерживаться. Они стонут в два голоса (им бы на сцене такой синхрон!..) и Чонгук пытается сказать что-то, но Юнги слышит только нечто бессвязное и все понимает. Этими последними движениями он не знает, кого хочет успокоить – и, возможно, он перегибает палку с тем, как чувствует все это, но сейчас это кажется лучшим из всего, что когда-либо происходило. То есть, вообще когда-либо. За то время, пока они вместе, Юнги, казалось бы, привык к тому, как стонет Чонгук, когда кончает, но он улетает к звёздам каждый раз, когда слышит это. Выходит, дышит быстро, судорожно, и дрочит себе, и хватает пары резких движений, чтобы довести себя до края, потому что младший лежит рядом, весь измученный и удовлетворённый, и сопротивляться невозможно. ...Чонгук поворачивается на бок и цепляет взглядом уголок подушки, словно это сейчас самая важная вещь, которую надо хорошенько запомнить. Юнги смотрит в потолок, едва-едва касаясь тыльной стороной ладони его бедра. Смотреть в глаза сложно и не хочется – у макне в голове, наверняка, сейчас ураган из эмоций и ощущений от пережитого, и хён не хочет мешать ему осмыслить. (Хотя полежать рядом - чуть ближе, чем на расстоянии бесконечности друг от друга - и пообжиматься, как сопливые девчонки, ему тоже хотелось бы.) - Интересно, они оставили мороженого?..- наконец, младший задаёт вопрос – никому, а Юнги мог бы пошутить про то, что "было так жарко, райт?", но не шутит, потому что его эта чонгуковская попытка выглядеть взрослым (и уж мог бы, кстати говоря, выбрать для этих целей другой вопрос) нихера не радует. - Всё нормально? - спрашивает он, прослеживая глазами особо выделяющуюся трещину на потолке. Все ещё нельзя пересекаться взглядом, и это чувствуется как будто отпечатанным на сетчатке. - Ага, - невнятно отвечает макне, прижимается лбом к его плечу и добавляет, - Разбуди меня, когда надо будет уходить. Честно говоря, Юнги давно не было так неуютно, как сейчас, когда дыхание младшего выравнивается, а он, старший, остаётся наедине с собой. Честно, он не хочет думать о том, что сделал не так. Правда, не хочет. Снова по-мудачьи - когда угодно, только не сейчас. У него, наверное, отложенных наказаний для самого себя столько, что не пересчитать, но ворошить их совсем не круто.