Настоящий отец моей дочери

− Давай сбежим, Китнисс! Ещё не поздно, − решительно говорит мне Гейл. Я смотрю на выглядывающих из-за его спины, насмерть перепуганных Прим и маму и понимаю, что если убегу сейчас, то отвечать будут они. В лесу им не выжить – погибнут через несколько дней, да и я дала себе слово защищать Пита на арене. − Поздно! – со стоном лепечу я и чувствую, как пальцы разжимаются, а бутылка с самогоном с треском разбивается об пол. Часть отвратительного пойла попадают Гейлу на штаны, но ему, кажется, плевать. Мои ноги от выпитого спиртного и навалившегося горя подкашиваются, но Хоторн успевает меня удержать. Изо всех сил обнимаю его за плечи, чтобы не упасть, а мой лучший друг зарывается лицом в мои волосы. − Не уходи сегодня. Останься со мной, пожалуйста, − шепчу ему в самое ухо, чтобы мама не услышала. Гейл поднимает на меня горящие глаза. Вижу, как они округляются, а его густые черные брови ползут вверх к самым волосам. Больше тридцати секунд уходит у него на то, чтобы справиться с дыханием. − Ты уверена? – так же тихо спрашивает он. «Естественно нет!», − ответила бы прежняя сильная и трезвая Китнисс, но какое это имеет значение теперь, когда я точно знаю, что умру через пару месяцев. Хочу хоть немного счастья и покоя, хотя бы нынешней ночью. Давным-давно, кажется, ещё в прошлой жизни, когда умирающего, израненного Гейла принесли в мой дом, я решила остаться с ним. Тогда я поняла, что очень сильно люблю его, только вот не знала как: как друга, брата или возлюбленного? Я и сейчас не вполне могу ответить на этот вопрос. Чувствую, что причиню Питу огромную боль, но он вряд ли когда-нибудь узнает об этом. Наша свадьба уже никогда не состоится, так что фактически это и изменой считать нельзя, поэтому просто согласно киваю головой. Гейл сглатывает и быстро поднимает меня на руки. Обожаю его руки, они удивительные: все покрыты жесткими мозолями от тяжёлой работы в шахте, изранены леской от ловушек и обветрены постоянным морозным воздухом нашего дистрикта, но такие сильные и пахнут лесом. − Миссис Эвердин, Китнисс сама не дойдёт до спальни, она еле стоит. Я отнесу её, − вижу, как вытягивается и бледнеет мамино лицо − она даже закусывает нижнюю губу, что делает только, если особенно сильно расстроена или разгневана. Но Охотник действует быстрее, чем мама успевает что-либо ответить, и только, когда он заносит меня в комнату, открыв ногой дверь, до меня долетают слова Прим: − Мама, может, Китнисс нужна наша помощь? − Идем спать, Примроуз, Гейл и без нас справится. Хоторн бережно кладет меня на кровать и усаживается рядом, беря за руку. − Не будешь жалеть завтра? − мягко опять спрашивает он. В голове зарождается лёгкое смятение − я опять вспоминаю Пита и изо всех сил отгоняю внезапно нахлынувшее чувство вины. Изрядное количество выпитого алкоголя делает меня смелее и раскованнее. Мне и впрямь море по колено. − Нет, − просто говорю я и мысленно добавляю, − плевать, завтра будет завтра, сегодня – другое дело, и у меня хотя бы будут воспоминания, − и первая тянусь к его губам. − Моя Кискисс, − шепчет он и своими устами буквально впивается в мой рот. Его поцелуй глубокий, страстный и неистовый, Пит никогда не целовал меня так: он просто не мог себе такого позволить. Гейл покрывает жаркими поцелуями мое лицо, шею, открытые участки груди, его руки гладят мои бедра и сильнее прижимают к себе. Такие прикосновения пробуждают во мне незнакомые ранее голод и жажду. «Ещё, ещё!» − со стоном выдыхаю я и понимаю, что меня окутывает желание. − Я так люблю тебя, Китнисс! − Ты тоже мне очень дорог, − на минуту он замирает, а потом начинает дико хохотать. − Ну, хотя бы так! Это лучше, чем «я знаю». Гейл слишком торопится. Когда он начинает в бешеном темпе сдирать с себя рубашку – несколько пуговиц отрываются и валятся на пол, но я ничего не говорю об этом, боясь испортить момент. Я любуюсь неприкрытым телом своего друга: до чего же красивы его крепкие руки, широкие плечи, мощная спина и накаченный упругий торс. − Я так давно мечтал о тебе, наверное, ещё до той проклятой Жатвы. Нужно было сказать всё в то утро на охоте. − Тогда нам было просто некогда. Мы спасали свои семьи от голода. − А потом ты вернулась невестой Пекаря. − Это сейчас неважно. Иди ко мне, − шепчу я и прижимаюсь к его обнаженной груди. С одобрением гляжу на Гейла, когда тот снимает с меня свитер с бюстгальтером и бросает их на ковёр, к своей рубашке. Его ловкие, натренированные на установке ловушек пальцы, также быстро справляются и с ремешком на моих брюках. Проходит не более десяти секунд, а на нас обоих остается только белье. − Скажи мне, − говорит Хоторн, сжимая рукой мои груди и касаясь языком сосков. − Сказать что? – не понимаю я, проводя ладонью по разгоряченной коже, отчего из его горла вырывается почти звериный рык. − То, что ты тогда говорила ему на Играх про конкурентов. С трудом вспоминаю этот момент. Я придумала эту фразу, чтобы привлечь внимание публики, задобрить Хеймитча и напрямую не признаваться Питу в любви. − У тебя, Гейл, сегодня нет конкурентов! – полушутя произношу я, сдерживая сладкий стон, пока он снимает с меня трусики и гладит по внутренней поверхности бёдер, ощущаю, как его пальцы касаются низа моего живота и жёстких волосков. − Спасибо. И у тебя тоже. Какая же ты красивая и сладкая, Кискисс! Его руки и губы блуждают по моему телу, покусывают, надавливают, исследуют и поглаживают. Гейл не нежен, но и не груб, он такой, какой есть, горит в огне желания и учит моё тело отвечать ему тем же. Догадываюсь, что он куда опытнее меня: об этом мне не раз говорили девчонки из класса, а однажды в домике у озера он признался и сам. Но мне плевать! Отдаюсь ему полностью, без остатка, и, когда его серые, затуманенные страстью глаза встречаются с моими, я испытываю дикую боль между ног. Хоторн вовремя накрывает мой рот поцелуем, не позволяя неистовому крику вырваться из моей груди. − Ну, конечно же, мне следовало догадаться, что Мелларк – настоящий джентльмен, он бы никогда не сделал этого до свадьбы, − самодовольно говорит теперь уже мой любовник. – Не волнуйся, сейчас всё будет хорошо. Только не кричи, а то твоя мама и Прим прибегут к тебе на помощь. Дальше всё происходит как в тумане: самогон, на время отпустивший меня, снова ударяет в голову. Я почти ничего не чувствую, кроме тупых отголосков боли. Да уж, до неё происходящее было куда лучше. Почти теряю сознание, проваливаясь в царство Морфея, однако упавший от усталости рядом со мной Гейл, с каплями пота на лбу, приводит меня в чувство. Мы лежим так несколько минут, пока Охотник собирается с силами, и, заглянув мне в глаза, виноватым тоном произносит. − Прости, что не доставил тебе удовольствия. Всё как-то скомкано получилось. Просто голову потерял, когда понял, что я у тебя первый. Люди, работающие в поезде, всякое про вас с Питом болтали, ну, я и подумал, − он берет меня за руку и даже пытается быть нежным, несмело поднося её к губам. − В следующий раз ты будешь в восторге, обещаю. − Следующего раза не будет, опомнись, Гейл! – говорю я как можно спокойнее и аккуратно выдёргиваю руку. − Этот первый и последний! Через два с небольшим месяца я умру. − Надежда есть всегда, Китнисс! В прошлый раз ты тоже говорила, что не выживешь! − Нет никакой надежды! – я почти срываюсь на крик, с трудом сдерживая слёзы. − Капитолий и Сноу меня ненавидят – с этих игр я не вернусь! А нам лучше больше не видится. Так ты быстрее меня забудешь. − А это тогда зачем нужно было? – слышу в голосе Гейла неприкрытый гнев. – Акт прощания? − Считай что так. Думаю, тебе лучше уйти. − И я так думаю, − он практически выплёвывает последние слова и начинает торопливо одеваться. Кое-как застегнув рубаху на три пуговицы и наскоро затянув ремень на брюках, почти у самой двери Гейл как бы невзначай произносит: − Прости, но у меня ничего не было с собой. Так что мы не предохранялись. − Ничего, спрошу у мамы завтра какой-нибудь отвар, думаю, она мне не откажет. − Как знаешь. Прощай, Кискисс, − он отворачивается и выходит из комнаты, а мне на миг кажется, что в его последних словах была горечь, а в серых глазах что-то блеснуло. − И что было завтра? − спрашивает Хеймитч вкрадчиво, когда мы сидим с ним за обеденным столом в нашем Пентхаусе. Я уже скинула с себя костюм «Сойки-пересмешницы», облачившись в простой тёплый халат зелёного цвета, и распустила по плечам мокрые после душа волосы. Мой наставник в этом отношении далеко не так практичен, как я, он в том же костюме, а о мытье и вовсе не думает. На часах уже далеко за полночь. Перед Хеймитчем стоит откупоренная, на треть опустошенная бутылка бренди и наполовину полный стакан с янтарного цвета жидкостью. Я бы тоже выпила, но он строго-настрого запретил мне это делать, мотивируя тем, что алкоголь может навредить ребенку, который «и без того был зачат пьяной матерью». − А назавтра я мучилась таким похмельем, что, естественно, напрочь забыла об отваре, да и об этой ночи до сегодняшнего вечера тоже старалась не вспоминать: другие дела поважнее были, − говорю я, отхлебывая из своей любимой чашки успокоительный травяной чай с ромашкой – только его мне и разрешается теперь пить. − То есть всего один раз? – изумленно восклицает мой собеседник. − Всего один раз, − цежу я сквозь зубы, удивляясь тому, чего это вдруг проницательный Хеймитч стал таким непонятливым. − Такая вот я невезучая. − Может быть, напротив, слишком везучая. − Сейчас-то ты понимаешь, что Пит ни за какие коврижки на мне не женится. − Женится, ещё как женится, − нараспев, произносит ментор, делая большой глоток из стакана. − До тебя совсем не доходит! – ору я на него что есть мочи и со злостью опускаю чашку на стол − чай естественно расплёскивается. − ТАКОЕ даже Пит не простит! − Это, солнышко, до тебя не доходит! Не видишь дальше собственного носа. Парень ради тебя пошёл на вторые в его жизни Голодные Игры добровольцем, несмотря на то, что год назад на первых лишился ноги. Два с лишним месяца тренировался, как угорелый, наплевав на жуткую боль из-за натиравшего протеза. И, наконец, готов был принести свою жизнь в жертву во имя того, чтобы ты вернулась домой живая. И после всего этого ты говоришь, что он на тебе не женится. − Одно дело − жизнь, а другое – мужская честь. − Я сказал, что свадьба состоится, значит, состоится. Это единственный способ избавить вас обоих от смерти, − Хеймитч с такой силой ударяет кулаком по столу, что бутылка бренди опрокидывается и падает на пол. Эбернети наклоняется, чтобы её поднять, но... большое мутное коричневое пятно становится новым элементом декора комнаты. − Ну, вот из-за тебя ковёр испортил. Опять Эффи мне завтра весь мозг выклюет. − Ты бы взял в жены обесчещенную девушку, да ещё и беременную от другого? − Взял бы, не раздумывая, если бы это спасло наши жизни. Не очень-то верю его словам, но вслух всё-таки сказать побаиваюсь. − Я должна рассказать Гейлу о ребенке, − спустя некоторое время начинаю я, но Эбернети грубо перебивает меня. − Давай, и сразу всему Панему во главе со Сноу не забудь. Ох, как они будут страшно рады узнать, что большую половину прошлого года ты провела в лесу со своим кузеном, который по случайности оказался отцом ребёнка, которого ты сейчас носишь. А ваша красивая история любви с Питом − всего лишь хорошо отрепетированный фарс. Хочешь окончательно растоптать остатки гордости Пита? − Гейл должен знать, что это его сын или дочка. Он всегда хотел иметь детей. − Скажешь ему как-нибудь потом, лет через двадцать, когда Сноу уже не будет. А сейчас даже думать об этот забудь.. Для всех это ребенок Пита, и хватит вполне того, что мы втроем знаем, что это не так. − Но… − Никаких но, солнышко, − резко обрывает меня Хеймитч, − иди-ка ты лучше спать: утро вечера мудренее, а Пита я уговорю. Можешь мне поверить − он на тебе женится и признает ребенка. Без всякого желания плетусь в кровать: знаю, что вряд ли усну, а если даже и произойдет такое чудо, то часа на три-четыре, не больше. Две последние ночи были просто восхитительны: в объятиях Пита кошмары почти не мучают, и мне всегда удается хорошо выспаться. Видно, снова придется просить у Эффи успокоительное, а про мирные ночи с моим Мальчиком с хлебом забыть навсегда. Больше никогда в жизни он не ляжет в мою постель. Скидываю с себя халат прямо на пол и, быстро надев первую попавшую под руку пижаму, ложусь под одеяло. Закрываю глаза силой, Хеймитч говорит, что я теперь должна больше спать хотя бы ради ребенка. Поворачиваюсь на бок и осторожно кладу руку на живот, но силы воли у меня не хватает – резко одергиваю кисть, едва коснувшись кожи. До сих пор не могу поверить, что я теперь не одна, что внутри меня растёт новая жизнь, и через какие-то семь месяцев я стану матерью. Животный страх снова сковывает мое сердце – случилось то, чего я больше всего боялась. Слезинки одна за другой струятся из моего правого глаза. Закусив кулак, чтобы не разрыдаться, я не замечаю, как засыпаю. Мне снится Прим, здоровая и веселая как обычно. Мы играем с ней в лесу в салки и слушаем пение соек-пересмешниц, но внезапно мою сестричку настигает чье-то копье. Она падает на землю, даже не успев вскрикнуть, а я стою рядом и ничем не могу помочь. В десяти шагах от нас президент Сноу разрывается от дикого смеха – это он только что убил мою Прим. Просыпаюсь от собственного крика и тут же начинаю рыдать. Да что со мной такое происходит? Снова прикусываю до боли кожу на костяшке правой руки, медленно дышу и считаю до десяти, пытаясь унять дрожь во всем теле. Моя кровать, естественно, пуста. Боже, как же мне не хватает Пита. Кое-как успокоившись, смотрю на часы. Как я и думала, сейчас только половина четвертого, значит, я задремала на каких-то три часа. Черт бы подрал этого президента Сноу! Поднимаюсь с кровати, чтобы дойти до столовой и выпить стакан воды. Конечно же, повсюду горит свет – в Капитолии не принято что-либо экономить. И вдруг до меня доносятся пьяные вопли. Я не верю своим ушам. Нет, это мне кажется. Я, наверное, ещё не до конца проснулась. Пьяным в стельку, пьяным, как тысяча чертей может быть только Хеймитч! Пит не пьет алкоголь, не пил ни разу в жизни, даже когда объявили новые правила Квартальной Бойни. Но сейчас я слышу его хмельной голос и понимаю, что сегодня произошло действительно что-то страшное. – А знаешь, что хуже всего, Хеймитч? – глаза у Пита красные, непонятно только от выпитого, недосыпа или слёз; он с трудом сидит на диване, время от времени норовя съехать вниз – наш ментор, который уже каким -то волшебным образом успел протрезветь, терпеливо поддерживает его за плечи. – Я ведь даже не могу её ненавидеть. Она мне причинила столько боли, так обидела, обманула, предала, и, в конце концов, вовсе растоптала мою любовь, а я все равно люблю её. – Мне очень жаль, малыш, но тебе придётся жениться на Китнисс, иначе ваши семьи пострадают, да и вам самим не поздоровится, если этот обман раскроется. Можете даже жить в разных домах, только подпиши ты эти проклятые бумаги, чтобы Сноу от вас отвязался, – голос Хеймитча звучит мягко, даже ласково, видимо, ему и впрямь очень жаль Пита. – Я полюбил Китнисс, когда мне было пять лет, и целых одиннадцать не мог найти храбрости, чтобы рассказать ей об этом. А ведь заговорить с другими девушками мне не составляло никакого труда, − Пит словно не слышит слов нашего ментора и просто изливает свою душу. − Просто они были другими. Впервые я коснулся Китнисс на Жатве, когда Эффи приказала нам обменяться рукопожатиями. А потом в поезде она и говорить со мной не желала и смотрела всегда с жалостью и презрением, считала меня своим врагом, думала, что я хочу втереться к ней в доверие, а потом убить. А я не мог поведать ей о своих чувствах и тогда раскрыл свой секрет всему Панему. Она, естественно, не поверила, подумала, что я таким образом привлекаю внимание спонсоров. А я лишь хотел, чтобы она знала! Я понимал, что с Голодных Игр мне не вернуться. Об этом прямым текстом сказала моя родная мать. И когда Китнисс нашла меня у реки… − Пит, вы спасли друг друга! Ты уводил профи с её следов, волновался за неё, пока она сидела на том проклятом дереве, заставил её бежать, когда за ней гнался Катон, который, потом выместил на тебе всю свою злобу и нанёс ту чертову рану. − Когда Китнисс ухаживала за мной в той пещере, умом я понимал, что она делает всё это из чувства долга, оттого что ощущает себя обязанной из-за подгоревшего хлеба, который я бросил ей точно собаке. Или просто потому, что не сможет смотреть в глаза жителям нашего дистрикта, зная, что не попробовала спасти меня. Но сердцем всё равно надеялся на другое. А потом она едва не попрощалась с жизнью, когда пошла на пир за лекарством для меня. Ведь такое не будешь делать только из чувства долга! А ещё она говорила… Много говорила про то, что беспокоится, и что у меня нет конкурентов! И дарила свои поцелуи – это я сейчас вижу, как не искренни они были, а тогда… Я поверил ей, Хеймитч! Поверил, просто потому что хотел, чтобы её слова были правдой. Знаешь, если бы смерть тогда настигла меня, я бы умер самым счастливым человеком на земле. Она была рядом, а о большем я и мечтать не смел. Но я остался жив. Когда проснулся в той палате, то даже почти не жалел о потерянной ноге, о том что стал инвалидом. Был уверен, что Китнисс любит меня, и всё остальное уходило на второй план. Моя уверенность крепла день ото дня. Я видел подтверждения её любви в фильме об играх, в её истерике, страхе отдать меня врачам, слезах на интервью, кода она узнала о протезе. Ты не позволял нам разговаривать, даже оставаться наедине, и я думал, ты боишься, что мы переспим раньше времени. А ты опасался того, что она мне всё расскажет об опасности, которая нам угрожала, а притворяться я не смогу. Чем выше взлетишь – тем больнее падать, и ты не представляешь, с какой высоты я камнем покатился вниз, когда понял, что она лишь делала вид. Что всё было игрой. – Да наше солнышко и сама не знает порой, где вымысел, а где правда. – Я знаю, она спасала наши шкуры, а я просто не благодарный. Но, – Пит закрывает глаза рукой и продолжает говорить только через несколько минут. – Потом начался Тур Победителей, и её замучили кошмары. Я проводил у Китнисс почти каждую ночь, но ни разу к ней не прикоснулся. Мы даже не целовались с ней никогда, если вблизи не было камер. Я всё ждал, когда она полюбит, захочет. А она в это время с Хоторном …– он яростно бьет кулаком левой руки по ладони правой. – Да у них и было то всего один раз. Она напилась в стельку и вообще мало что соображала. Знаешь, не в особом она восторге – даже вспоминать не хочет. – Я так устал от всей этой неправды. Лучше бы я умер тогда, а она бы жила как жила, – Пит обхватывает голову руками и откидывается на подушки. У Хеймитча заканчивается терпение, он сгребает Мелларка в охапку и тащит по направлению к моей комнате. Боясь попасть им на встречу, я убегаю в свою спальню. – Куда ты меня тащишь, Хеймитч? – В комнату, спать тебе пора, пятый час уже. – Я не пойду к Китнисс! – Куда ж ты денешься?! – шепотом говорит мой ментор Питу, а затем громче прибавляет командным голосом неизвестно откуда взявшемуся Дарию, – Эй, помоги-ка мне дотащить его до спальни. Парень перебрал слегка, хотел выпить за здоровье нашего великодушного президента, да меры не рассчитал. Его жена ждет, а он идти не хочет – боится, что она ругаться будет. Вдвоем с Дарием они заносят Мелларка и укладывают на мою кровать. От выпитого спиртного Пит уже потерял сознание и не сопротивляется. Я стою рядом и молча наблюдаю за тем, как Хеймитч буквально сдирает с моего жениха белый свадебный костюм для интервью, который уже изрядно испачкался. – Это ты напоил его? – гневно шепчу я, чтобы не разбудить Пита, когда Дарий выходит из комнаты за таблетками от похмелья и водой. – Чтобы ты потом убила меня? – мой наставник почти хохочет. – Мы с Рубакой еле нашли его. Он опустошал местный бар, я с трудом уговорил его придти на наш этаж. Не волнуйся, твой секрет он не выдал. Наш малыш не из болтливых. Вот это дашь ему с утра, – Хеймитч протягивает мне белые пилюли в блестящей упаковке. – Из личных запасов, но мальчишке завтра будет нужнее. Ох, и худо ему придется утром. Воды не жалей и не смей с ним ругаться. – Хеймитч? – начинаю я робко, но тот как всегда не дает мне закончить. – Не знаю, солнышко! Сделал все что мог. Накрываю одеялом Пита и укладываюсь рядом. До утра остаётся совсем чуть-чуть, и заснуть теперь мне вряд ли удастся. Аккуратно провожу рукой по его щеке. Прости меня, Пит, если сможешь. Он просыпается через три часа, и тут начинается настоящий ужас. Я отлично помню, что было со мной в то утро: с Питом происходит нечто подобное. Кислый запах рвотных масс, неприятно будоражит мой желудок, но я преодолеваю себя и, изо всех сил стараясь не дышать, протягиваю своему жениху стакан воды и таблетки. – Уходи отсюда, Китнисс, – кричит он, стоя на коленях над унитазом. – Тебе не нужно на это смотреть. – Выпей, Хеймитч сказал, что от этого становится легче, – спокойным голосом говорю я, оставляю стакан в туалете и убегаю прочь. Новая партия вчерашнего алкоголя покидает его желудок. Пит возвращается в комнату только через двадцать минут, бледный, измученный, с капельками пота на лбу. Вижу, как его передёргивает и лихорадит. – Тебе принести что-нибудь, – робко спрашиваю я, но он только отрицательно качает головой. Я помогаю ему лечь в кровать и снова накрываю одеялом, но он вдруг сильно сжимает мою руку и хриплым голосом произносит: – Не волнуйся, Китнисс, я женюсь на тебе и признаю ребёнка.