Настоящий отец моей дочери

Ложусь в кровать и думаю о Гейле. Как же я зла на него! И как только у него язык повернулся сказать такое: «Подпорченная…». Но если разобраться, я и есть такая. Люди в нашем дистрикте часто голодают, особенно в Шлаке. Там никто и никогда не выбросит еду просто так, поэтому бедняки часто едят подпорченные продукты. Не испорченные, такими можно сильно отравиться и заболеть, а именно подпорченные. Таковым является хлеб, у которого на верхушке образовалась плесень, или у которого сгорела верхняя корка, или подгнивший с одного бока картофель, или слегка заветренное мясо. Плохой кусочек срезается и выбрасывается, а более хорошая часть продукта идет на стол. Я для Пита, как эта еда: и оставлять не очень приятно, и выбросить за неимением ничего лучшего жалко. Нечестная, нечистая – подпорченная. Лишь бы моя «подпорченность» не постигла моего ребенка. Просыпаюсь около полудня, одеваюсь и иду умываться. Пит не выходил из комнаты, даже хлеб не пек, а ведь каждый его день на протяжении всего последнего года начинался именно с этой процедуры. Иду к его комнате, стучусь в дверь, прошу разрешения войти. Ответом мне служит молчание. Вздыхаю и спускаюсь вниз. Я знаю, что он голоден. Последний раз мы ели на празднике в честь свадьбы. Свадьба! А ведь все было уже почти хорошо. Лед между нами дал трещину. Я начала надеяться, что Пит сможет меня простить, а наши отношения хотя бы приблизятся к тем, какими они были раньше. И тут такое! Но на меня-то сейчас он за что злится? Ведь я не звала Гейла, не сказала ему о ребенке, хотя он и имеет право знать; просила его уйти. Иду на кухню. Есть хочется просто ужасно, но самой мне со всеми этими «чудоштуковинами» не разобраться. Припасов в кладовой и холодильнике предостаточно, но вряд ли я сейчас приготовлю также вкусно как мама, а Пита стоит побаловать хотя бы хорошей едой. Решаюсь на звонок. Трубку поднимает Прим, ее радости нет предела, когда она слышит мой голос. Долго вру ей, как мы с мужем счастливы, и прошу позвать маму. Она робко приглашает нас на обед, но я уклончиво говорю ей: «Не сегодня. Может быть послезавтра. Хотим побыть только вдвоем», – тогда она обещает передать корзинку с едой. Не проходит и четверти часа, а Прим бежит к моему новому дому с провизией. Крепко обнимаю ее, говорю о том, как сильно люблю и отправляю обратно. Она не должна догадаться о том, какое здесь «веселье». Разбираю корзинку: там козий сыр, тушеная свинина с овощами, оладьи, яблочные пирожки и морковный салат. Только хлеба нет, потому что хлеб на Пите. Делю еду на две равные порции, как год назад в пещере, и поскорее, чтобы не остыло, несу к дверям мужа. – Я принесла тебе поесть, открой, пожалуйста. Мама готовила. Он по-прежнему молчит. Дергаю ручку – заперто. Прекрасно! Оставляю еду на полу, сообщаю ему это. Ем сама, мою посуду, то, что осталось, убираю в холодильник. Через час проверяю обстановку на втором этаже – поднос целый и невредимый стоит там, где я его оставила. Чертыхаюсь и иду к себе. Вещи так и стоят в чемоданах. Не знаю, стоит ли разбирать их, вдруг завтра домой возвращаться. Есть больше не хочется. Смотрю в окно на дом Хеймитча и на свой. Около восьми ложусь спать. Так проходит наш первый день Следующий начинается в семь утра. Это если не считать трех моих пробуждений из-за жутких кошмаров об играх, смерти мамы и Прим и Квартальной бойни с моим участием. Как и предупреждала Аманда, он все-таки пришел. Токсикоз по утрам. Хорошо, что только по утрам. Вволю наобнимавшись с унитазом, снова залезаю в кровать. Около одиннадцати иду на кухню, подноса со вчерашней едой не обнаруживаю. Она вся аккуратно сложена в холодильник. Чудно! Значит, он все-таки спускался, когда я спала. Свинину с овощами есть не стал. Видимо, что-то сам готовил на скорую руку или жевал бутерброды. Замечательно! Пересиливаю себя и из вредности начинаю варить суп, специально в трехлитровой кастрюле. Плевать, все что не съем – отдам Хеймитчу. Смотрю в гостиной телевизор – послезавтра новая Жатва. С ума схожу от скуки и около восьми поднимаюсь к себе. Едва за мной закрывается дверь, как он выходит из своей комнаты. Двигаясь бесшумно, аккуратно прячусь за перилами лестницы и наблюдаю за ним со спины. Пит жарит яичницу, а затем долго возится в кладовой. Около девяти он уходит с какими-то коробками. Бросаюсь в кладовую и застываю от ужаса. Оттуда пропал весь сыр! Плачу навзрыд, когда поднимаюсь по лестнице. Боюсь, что Пит опять напьется, и с ним случится что-нибудь плохое. Так заканчивается наш второй день. Кошмары мучают меня со страшной силой, а тошнота в несколько раз сильнее вчерашней. От бестолкового лежания в кровати уже ноет спина. Сил больше нет. Собираюсь идти к Хеймитчу, но он приходит первым. – Ну, а после этого они подрались, и Пит запретил Гейлу приходить сюда. А со мной он уже третий день не разговаривает, – хмуро пересказываю ему последние события. – Все у тебя, солнышко, как-то дерьмово! – А вчера он ушел куда-то поздно вечером. Не знаю, во сколько вернулся и в каком состоянии. – Нормальный он вернулся. Видел я его. Был дома в половине одиннадцатого, да только еще часа полтора в беседке просидел. Твой муженек вчера устроил пир на весь мир в Шлаке – кормил детишек бутербродами с дорогущим капитолийским сыром. – Ладно хоть не выбросил. Вдруг слышу шаги на лестнице и в коридоре. Поверить не могу – Пит спустился и идет к нам в гостиную. Внимательно гляжу на него. Не знаю, что он делал там эти два дня в комнате, но все его раны зажили на удивление хорошо. С глазом все в порядке, светло – зеленый синяк под ним еле заметен, на губе даже коросты нет, а на руках только легкие ссадины. Неужели чудодейственные мази Эффи так работают? Но вчера, наверное, это выглядело пострашнее, поэтому он и пошел всех угощать в сумерках. – Хеймитч, я хочу поехать в этом году на игры в качестве второго ментора, – говорит Пит, глядя на меня исподлобья. – С чего это вдруг? – спокойно спрашивает Эбернети, пока я от изумления давлюсь чаем и кашляю так сильно, что даже слезы на глазах выступают. – С того самого! – резко повышает голос мой муж и устремляет взгляд в потолок. – Солнышко! Что-то жрать захотелось – аж мочи нет! – обращается ко мне Хеймитч. – Разогрей-ка свой чудный суп, да побольше, – на мгновение он задумывается и добавляет. – И завари-ка чаю покрепче. И, главное, не торопись. Молча встаю с дивана и иду в строну кухни. Прекрасно понимаю, что никакие суп с чаем не нужны. Просто Хеймитч выставил меня, чтобы «вправить Питу мозги». – И что произошло? –Я хочу поехать в этом году на игры в качестве второго ментора, – отвечает Пит уже куда более спокойным голосом. Как могу, бренчу посудой, но то ли у меня слишком чуткий слух, то ли они говорят чересчур громко, потому что слышу я каждое их слово. –Это я уже понял. Причина? – Я не могу смотреть на нее. Не хочу жить с ней в одном доме, – голос Пита надломлен, пронизан болью, он снова срывается на крик. – Прости, малыш, но ты тоже не последний участник этой истории. Не заяви ты на весь Панем о своей огромной любви – не было бы «несчастных влюбленных». Не наври с три короба про ребенка – обошлись бы без «счастливой свадьбы» и «чудесной семейной жизни». – Я не могу смотреть, как оно растет внутри нее. У Китнисс начался токсикоз по утрам, а еще ее мучают кошмары. И она кричит каждую ночь. А во мне как будто два человека поселились. Один любит ее безумно и хочет помочь, а другой злорадствует всем ее бедам. – Ты же понимаешь, что ребенок не виноват? – Не виноват. Он спас меня, а я желаю ему смерти, Хеймитч, и ненавижу себя за это! Вчера мне приснилось, что у нее случился выкидыш. Она лежала в луже крови, а я ничего не делал. Просто стоял и радовался. Ничьей смерти я так не хотел, даже Катона, а ведь тот чуть не убил меня. Тарелка с супом выскальзывает из моих рук и с грохотом разбивается. Трясущимися руками собираю черепки и затираю пролитую жидкость. Господи, как же пережить все это?! – Игры продлятся максимум полтора -два месяца. И это со всеми тренировками, парадами, вступительными и заключительными интервью и лечением ран победителя. Да, и то только в том случае, что выиграет трибут из нашего дистрикта. А это, как ты понимаешь, один шанс из двенадцати. Пит, для тебя игры могут закончится уже в первый день – там у Рога Изобилия, где гибнет треть игроков, едва они сходят с диска. Даже при самом хорошем раскладе, когда мы вернемся, она будет на пятом месяце – живота при комплекции Китнисс еще не будет видно. Он вырастет позже, и ты все равно будешь это видеть. – Вдали от нее я смогу справиться. Мне будет легче, я знаю, Хеймитч! – Ты вообще в курсе, что значит отправить ребенка на верную смерть? Такого же, какими вы были с Китнисс год назад. Видеть, как он умрет? Неважно от чего! Или превратиться в морального урода, похожего на меня. Ты думаешь, меня сломала вторая Квартальная Бойня? Нет! Меня погубили последующие за ней 24 серии Голодных Игр. Я буду видеть глаза тех, кого не смог спасти, до самой смерти. – Я переживу это. – А ты подумал, что скажут в Капитолии, когда ты оставишь горячо любимую беременную жену и укатишь со старым пьяницей смотреть, как гибнут чужие дети? – Плевать мне на Капитолий! – А на своих родных? На миссис Эвердин и Прим? Пит молчит. Я бы тоже молчала. – На празднике мне показалось, что у вас все может наладиться. – Мне тоже так показалось. А потом пришел он. И… Ты ведь знаешь, что было. Я слышал, как Китнисс тебе рассказывала. – И что это меняет? – Все меняет! Одно знать самому, а другое – услышать об этом от Хоторна. Пожалуйста, Хеймитч! Я сойду с ума здесь! Ментор обдумывает свое решение минут пять, и это время кажется мне вечностью. Наконец, он, словно собравшись с мыслями, произносит. – Завтра Жатва! Две семьи будут убиты горем. Не исключено, что это будут бедняки из Шлака. Им понадобится помощь, как моральная, так и материальная. Создай благотворительный фонд в поддержку завтрашних трибутов. Денег и времени у тебя полно. Пеки хлеб, чаще бывай у родителей и друзей. – Хеймитч делает еще одну паузу и заканчивает свою фразу виноватым голосом. – Прости, малыш, но на игры я тебя не возьму. Ответом ему служит громкий удар в стену чем-то хрупким и бьющимся. Это Пит разбил мой стакан, хорошо хоть о стену, а не раздавил в руке, иначе без мамы было бы просто не обойтись. Бегу в гостиную, и по пути встречаюсь с ним. Он зол, расстроен, а по правой половине лица скатывается скупая слеза. – Хочешь, я вернусь обратно к маме и Прим? – тихо спрашиваю я. С замиранием сердца жду, глядя ему прямо в глаза. Знаю, какое бы решение он не принял, нам в любом случае будет плохо. – Нет, – отвечает он тоном, не терпящим возражений, и опять уходит к себе. Смотрю на Хеймитча, он задумчив и серьезен. – Ты загонишь нас в могилу раньше, чем Сноу, – не сдерживая ярость, говорю я ему. – Я буду видеть глаза тех, кого не смог спасти, до самой смерти, – повторяет он. – А вы выжили, и за вас я буду бороться! Жатва на следующий день проходит, как и в прошлом году. На сцене стоят два хрустальных шара с бумажками и три стула: для мэра, Эффи и Хеймитча. Мы с Питом в качестве менторов не участвуем. «Только бы не Прим!» – думаю я, и на этот раз мое желание сбывается. Эффи, на которой сегодня платье морской волны и излюбленный золотой парик, вытаскивает бумажки с именами Карли Донах и Терри Маккольн. Карли – четырнадцать, она на год старше моей сестры, живет в Шлаке и от отчаяния едва стоит на ногах. Терри – семнадцать, он из торговых, и хорошо знает Пита. Раньше дела в его семье шли хорошо, но после смерти отца удача ушла из его дома, семья еле-еле сводила концы с концами, и он стал записывать свое имя за тессеры. Еле сдерживаю слезы, когда Эффи просит их пожать друг другу руки. Радует только одно – сегодня им разрешили попрощаться с родными. Вместе с Питом, не сговариваясь, идем в дом Правосудия. Мы тоже хотим сказать несколько слов тем, кому не повезло сегодня. Страшно глядеть в глаза их родителям. Вот чего добивался Сноу, перенеся Квартальную Бойню и устроив обычные Голодные игры. Чтобы родители этих детей ненавидели нас с Питом. Из-за нас они скоро умрут. Стою у дверей комнатки Карли, Пит собирается идти к Терри. В поблекших глазах ее матери и отца-бывшего шахтера замечаю невысказанную боль и всякое отсутствие надежды. Хорошо, что мне никогда не быть на их месте. – Здравствуй, Карли, – говорю я. – Здравствуй, Китнисс, – отвечает мне она надтреснутым голосом. Из ее темных глаз льются слезы, она не в силах их сдержать, и я не виню ее за это. – Прости меня! Это я виновата! Ты не должна была. Не в этом году. – Нет, – качает она грустно головой. – Ты ни при чем. Несправедливо будет, если ты пойдешь туда второй раз. – Ты что-нибудь умеешь? – Нет, совсем ничего. Мне далеко до тебя. – Только не отчаивайся. Я тоже в себя не очень-то верила. Хорошо слушай инструкторов на тренировках и Хеймитча. Он не плохой ментор. Он тебе поможет. – Хорошо. Китнисс, помоги моим родителям. Кроме меня у них еще двое. Мы голодаем. Папа ведь уже не работает. Он повредил ногу в шахте. – Обещаю, что помогу. Они больше не будут голодать, – крепко обнимаю ее на прощанье и ухожу. Через несколько секунд выходит и Пит, бледный и измученный, словно его пытали. Видно разговор с Терри ему тоже нелегко дался. Пит разговаривает с Хеймитчем и запрещает ему пить, просит помочь продержаться Карли и Терри как можно дольше. Я звоню Цинне в этот же вечер и умоляю сделать из девочки конфетку, чтобы толпа влюбилась в нее. Он обещает мне помочь всем, чем сможет, но особого энтузиазма в его голосе я не чувствую. Сама понимаю: они оба не бойцы. Она умирает почти сразу, как только сходит с диска. Мальчик из Дистрикта-1 попадает ей ножом в голову. А потом весь следующий день команда профи разыскивает приятеля Пита. Складывается впечатление, что у них только одна цель – уничтожить трибутов из двенадцатого дистрикта. Он умирает также как Рута: его пронзает насквозь чье-то копье. Плачу весь вечер, бью кулаками ни в чем не повинную подушку. Все деньги, которые удалось собрать Питу, больше им не нужны. Наверное, мой муж отдаст все «богатство» родным убитых. Хеймитч возвращается домой на третий день после смерти Терри, пьяный в стельку, но нужно отдать ему должное: за то время пока его трибуты были живы, он не выпил ни капли. С нашей второй свадьбы проходит три месяца. Но мой живот по-прежнему едва заметен под платьями прямого силуэта. Спасибо Цинне: не хочу, чтобы люди при виде меня восторгались и охали по поводу симпатичного животика. Наша жизнь с Питом не меняется. Мы по-прежнему почти не разговариваем. Так, перекидывались парой фраз при родных и знакомых или об играх и несчастных Карли и Терри. Пит большую часть времени проводит у родителей в пекарне или за рисованием у себя в мастерской или в Шлаке. Дважды в неделю он носит туда свежий хлеб и кое-какие гостинцы для родных Карли. Семье Терри он тоже помогает, как может. Я с утра до вечера пропадаю в старом доме с мамой и Прим, они деликатно делают вид, что ничего не замечают. Тошнота по утрам, слава Богу, прошла, зато появилась тяжесть внизу живота, отеки ног и боль в пояснице. С увеличением моего живота «все эти радости» беременности возрастут в десятки раз. Ребенок делает меня слабой и уязвимой. – Зато посмотри, как округлились твои формы. Грудь выглядит просто бесподобно, – с белой завистью говорит мне Мадж, когда заходит в гости, – Питу, наверное, ужасно нравится. – Ужасно нравится, – с иронией отвечаю я. Мой муж не заявил о своих супружеских правах ни в первую брачную ночь, ни в последующие. Его старший брат, заглянувший к нам как-то раз рано утром, увидел меня выходящую из другой комнаты и спросил Пита, почему мы не спим вместе. – Боюсь в порыве страсти навредить малышу, – полушутя ответил он тогда и, яростно сверкнув глазами, пресек любые попытки продолжать разговор в дальнейшем русле. Каждую неделю я созваниваюсь с Амандой, которая расспрашивает меня о том, как протекает беременность. Каждые три недели она приезжает сама и проводит осмотр на кресле, измеряет живот и артериальное давление, делает пальпацию, слушает сердцебиение ребенка и взвешивает меня. Через две недели я должна буду пройти ультразвук, который и покажет пол моего ребенка. Это событие вызывает много споров у моей сестренки и ментора. – Девочка! – с улыбкой произносит Прим. – Мальчишка! – не унимается Хеймитч. – Дочка! – Пацан! Я полулежу в гостиной на диване с закрытыми глазами и не участвую в их перебранке. Мне все равно, кто появится на свет. Я ведь даже понянчить его не успею. В дверях появляется Пит, слегка уставший и даже спокойный по сравнению с первыми неделями нашего брака. Он приходит за мной каждый вечер, чтобы вместе уйти домой и по отдельности лечь спать, не сказав друг другу ни слова. Так он пытается создать видимость «нашей семейной жизни». – Что за спор? – с улыбкой интересуется он. –Да Хеймитч и Прим скоро убьют друг друга. Все решают, кто у вас родится. Скорее бы уже Китнисс сделали это УЗИ, и они бы успокоились, – вздыхая, отвечает ему мама. – А ты, Пит, как думаешь, кто у вас будет? Девочка или мальчик? Даже глаза открывать не стану. Знаю, что ему абсолютно наплевать также как и мне. Он молчит, как будто думает. – Девочка. Уверен, что будет дочка, – решительным тоном сообщает он, а Прим хохочет и хлопает в ладоши. Я приоткрываю один глаз и внимательно смотрю в лицо Пита. Он говорит правду. Действительно, хочет девочку. В качестве первенца любой мужчина жаждет появления на свет сына. Но только не тот, который знает, что будет воспитывать мальчишку, зачатого другим. В таком случае девочка, конечно, лучше. Она, по крайней мере, будет больше похожа на мать, а значит меньше напоминать о своем биологическом отце. – Черт бы вас всех побрал, – сердитым голосом говорит Хеймитч. –И я так считаю, Пит, – щебечет Прим, показывая моему ментору язык. – Мама говорит, что у Китнисс живот равномерный, какой был у нее, когда она нас носила. А не как у Хейзел с ее мальчишками. К тому же сестренка постоянно хочет сладкого, а уж это верный признак того, что родится девочка. – Китнисс тянет на сладкое? – удивленно распахнув глаза, восклицает Пит. – Да! А ты не знал разве? – невинно сообщает Утенок. – Нет, даже не догадывался, – смущенно произносит мой муж. Я заливаюсь краской до самых корней волос. Да! Да! Да! Я сейчас безумно люблю сладости. Эффи посылает мне из Капитолия шоколад каждую неделю, и все время жалуется: почему это мой муж-пекарь не может мне испечь какой-нибудь ягодный пирог. Но Питу этого знать не обязательно. Смотрю на Хеймитча жалобными глазами и одними губами прошу помочь. – А, солнышко, трескаешь шоколад и боишься признаться в этом своему муженьку? Знаешь, что он тебя будет ругать за то, что ты растолстеешь раньше времени. Он, конечно, несет ахинею. Но я все равно ему благодарна. С трудом встаю с дивана и иду вслед за Питом в наш дом. А утром на кухонном столе появляется шесть безумно вкусных бисквитных пирожных с белковым кремом, щедро украшенных розочками и завитушками. Пит продолжает их печь ежедневно до самого конца беременности. За неделю до приезда Аманды мама робко спрашивает меня о том, как часто шевелится ребенок. Я молчу. Никаких движений в моем животе пока не наблюдалось. Признаюсь, что отнеслась бы к этому наплевательски, но такой разговор со мной ведется не первый раз. Считается, что первородящие должны почувствовать шевеления своего малыша на 18-22 неделе, а рожавшие могут уже и на 16. Мама «услышала» меня на 20-й, а Прим еще раньше. У меня идет двадцать третья неделя. К этому времени все будущие мамочки, носящие здорового ребенка, уже ощущают в своем чреве жизнь. Значит, либо я полная дура, либо… Аманда тоже интересуется этим каждую неделю и хмурится каждый раз, когда я отвечаю отрицательно. Их тревога передается и мне. Кошмары становятся ярче и мучительней. В них я теряю ребенка или рожаю его мертвым. Просыпаюсь в слезах. Плачу по ночам. Жду и боюсь обследования. Вдруг он уже умер внутри меня? Мама советует уделять ему больше внимания, а мне кажется глупым петь подросшему животу. Я бледнею, худею, а под глазами у меня ложатся глубокие тени. Однажды ко мне приходит Хейзел, и я рассказываю ей о своих страхах, о том, о чем не решалась сказать родной матери и лечащему врачу. Может быть, потому что Хейзел посторонняя, а может, наоборот, потому что очень родная. – Знаешь, и со мной такое бывало, – говорит она, ласково гладя меня по голове. – Гейл зашевелился, когда я уже была на седьмом месяце. Тоже с ума сходила. Все повитухи в округе смотрели на меня с сочувствием. А дело было в том, что он ждал отца. Моего мужа тогда на два месяца отправили из Шлака за лес почти к самой границе с Дистриктом-13. Там искали новые залежи угля. Его отъезд как раз пришелся на время первых шевелений ребенка. Его не было рядом – не было и их. Но как только он вернулся и прикоснулся к моему животу, Гейл, как по волшебству, начал пинаться. Уже через неделю от него никакого спасу не стало. Но, − она с грустью качает головой. − Наверное, это не твой случай. Пит с тебя разве что пылинки не сдувает. Видно, у тебя там тихоня. Ответ приходит сам: мне нужно все рассказать Гейлу. Если УЗИ не подтвердит моих опасений, пойду к нему на следующий день после осмотра. Настает день Х. Не знаю, какими правдами и неправдами Хеймитч уговорил Пита идти вместе со мной. В этот раз приедут репортеры, а осматривать меня будут не дома, а в специально оборудованном вагоне. Видео ультразвука с комментариями Аманды, о том «как все здорово» и наши «счастливые лица от первой встречи с малышом» покажут вечером по центральному телевидению. Поэтому Вения, Октавия и Флавий утром вновь превращают меня «из гадкого утенка в прекрасного лебедя», заливаясь при этом слезами по поводу моего счастливого материнства, а Эффи то и дело подгоняет нас. − Ну, как дела, Китнисс? − приветливо спрашивает меня Аманда, когда я захожу в ее медицинский вагон-кабинет. − Хочу, чтобы это все поскорее закончилось, − честно признаюсь я. − И я! – мисс Оксборн тоже не любит находиться под камерами. − Не волнуйся, они сделают несколько снимков. О, Пит! Давно я тебя не видела. Как поживаешь? Почему не заходил раньше? − Все в порядке. Прости, был занят. Но с сегодняшнего дня исправлюсь, − краснея, говорит мой муж и садится у самой дальней стенки. −Ты там совсем ничего не увидишь. Иди к нам поближе. Не бойся – аппарат тебя не укусит. Он абсолютно безвреден. А ты, Китнисс, ложись. Я медленно укладываюсь на кушетку и, нехотя, оголяю уже весьма округлившийся живот. Пит, уже подошедший к нам, занимает место на стуле рядом с доктором. Жду, что он будет морщиться как от сильной боли, и отведет взгляд. Но как ни странно этого не происходит. Мысленно благодарю его. − Ну, дорогая, кого заказываешь: мальчика или девочку? − Мне все равно, а вот Пит хочет дочку, − равнодушно говорю я. − Правда? – искренне удивляется мой гинеколог. – Обычно мужчины хотят сыновей. − Значит, мой случай уникален, − фальшиво смеюсь я. − Итак, посмотрим, − она выливает несколько капель прозрачной жидкости на мой живот и начинает аккуратно водить по нему пластиковой трубкой. На экране появляется серая картинка. На ней различаю нечеткие контуры маленького человечка с большой головой и тоненькими ножками и ручками, которые он прижал к животу. − Плод лежит правильно, жизненные показатели в норме, все конечности присутствуют, – комментирует Аманда. – На обеих ручках по пять пальчиков. Сердцебиение в норме. Количество околоплодных вод в норме. Вес 570 грамм, длина тела 31 см. Размеры и вес соответствуют сроку беременности 24 недели. А теперь поглядим, кто ты? Ну-ка, папаша? − Девочка, − утвердительно говорит он. − Верно. Пит фокусирует взгляд на мониторе, и тут происходит что-то поразительное. Моя дочка широко открывает ротик, как будто зевает, а затем начинает энергично посасывать пальчик. Что-то меняется: в комнате, в мире, во мне и во взгляде Пита. Он явно взволнован. Смотрит, смотрит на нее с улыбкой и интересом, без боли и злобы. На камеры играет или ?.. − Она маленькая, но уже все чувствует. Как любой из нас, нуждается в любви и ласке, − сообщает доктор Оксборн. − Нуждается в любви и ласке, как любой из нас, − произносит мой муж словно заклинание, вкладывая в свои слова особый смысл. − Ну, вот и все, − Аманда прекращает водить датчиком по моему животу. Патологий беременности не выявлено. Я облегченно вздыхаю. Фотографы делают последние снимки и убирают камеры. Поправляю свитер, вытираю живот и спрашиваю о наболевшем. −Это правда? Моя девочка здорова? − Конечно. Все в порядке. − Она так и не шевелится. Аманда глубоко и надолго задумывается, а потом, тщательно подбирая слова, начинает объяснять. − Она зевает и сосет пальчик. Твоя дочка двигается, просто она очень тихая, и поэтому ты ее не чувствуешь. Аномалий и задержки в развитии нет. Скоро малышка проявит себя. Видно, ей нужен какой-то повод. Домой идем, как всегда, молча. Не смотря на то, что сказала Аманда, мое сердце не успокоилось. Вечером смотрим повтор обследования по телевизору. Рассказ доктора Оксборн звучит с первого до последнего слова. Зевание моей малышки видит весь Панем. Пит, не отрываясь, смотрит на нее и ловит каждое сказанное слово. Я не выдерживаю и встаю. − Ты расстроена? − вдруг спрашивает Пит. − Нет, − качая головой, вру я. − А, по-моему, да. Переживаешь, что там не мальчик? − Нет. Девочка тоже неплохо, − не спеша, поднимаюсь по лестнице. − Что-то ты не выглядишь счастливой, − Пит впервые идет вместе со мной. – Я провожу тебя. Твоя мама говорит, что тебе все опаснее ходить одной. − Спасибо, − меня слегка покачивает из стороны в сторону, Пит замечает это и берет меня под руку, чтобы довести до спальни. − Так что случилось? Отмахиваюсь от него во второй раз, но потом все-таки рассказываю: − Она не шевелится совсем. Должна, уже как две недели, а может и месяц, − смотрю на него и ощущаю на губах соленую влагу. − Нам же сказали, что все в порядке. − Я чувствую, что что-то не так. − А что говорит твоя мама? – Мама советует больше с ней разговаривать, петь, читать сказки, чтоб девочка знала, что я ее люблю и жду ее рождения. – А ты разговариваешь? – Очень редко. Я ее не чувствую, Пит! И плохо представляю себя матерью. Все время всего боюсь. – Хочешь, я поговорю с ней? – Ты? – даже не знаю, что ему ответить. Прекрасно понимаю, что толку все равно не будет: нужно идти к Гейлу и рассказать ему правду. Смотрю на Пита, он выглядит встревоженным, и, кажется, действительно хочет помочь. Он впервые со дня выходки Хоторна делает шаг мне на встречу. Не могу его снова оттолкнуть. – Хорошо. Муж бережно кладет руку на мой живот. Едва касаясь кожи, он делает осторожное движение сверху вниз и легонько начинает поглаживать. Ни с чем несравнимое удовольствие! Даже Прим не умеет так нежно… – Привет, малышка! Как ты там? Твоей маме сегодня делали ультразвук, и видел тебя на экране монитора. Ты совсем крошечная, но уже похожа на маленького человечка. Знаешь, твоя мама очень сильно любит тебя, просто пока не понимает. А еще тебя здесь все ждут: и бабушка, и тетя, и … – голос у Пита дрожит, как было несколько месяцев назад на интервью, когда он сказал Цезарю о том, что мы поженились и ждем ребенка. – И я. Так что ты сегодня хорошенько попинай мамочку, иначе она совсем перестанет спать. Мы ведь с тобой знаем, что ты хорошая, умная и здоровая девочка. Я просто не верю своим ушам. Пит ласково разговаривает с моей дочкой, уговаривает подать признаки жизни, и говорит, что ждет ее. Закусываю кожу на костяшке, чтобы снова не заплакать. Когда Пит убирает руку, чувствую легкую досаду из-за того, что нежные поглаживания закончились. – Ладно, отдыхай, Китнисс, я пойду, – повернувшись к двери, говорит мне муж, и я уже собираюсь прилечь, как вдруг… – Пит, – кричу я, не веря в то, что ощущаю. – Что? Что такое, Китнисс? Тебе больно? Что-то с ребенком? – Пит, она пошевелилась! Она живая! Я ее чувствую, – уже не сдерживаю слезы, они текут из обоих глаз, а я радуюсь как сумасшедшая. – Можно? – робко спрашивает меня он. – Конечно! – разрешаю, просто обезумев от радости. На этот раз Пит не кладет ладонь на мой живот, он встает на колени, и, обняв меня руками за талию, аккуратно прикладывает ухо к моему животу. Вижу в зеркало всю гамму чувств на его бледном и растерянном лице: от жуткого страха и удивления до полного неописуемого восторга. – Как будто бабочка порхает, или рыбка плавает, – говорит он с упоением. – Доченька моя, – произношу я, положив руку на живот. – Наша! – поправляет меня Пит, накрывая ладонью мою кисть. Заглядываю в его глаза и обмираю: впервые за последние шестнадцать недель вижу в них не пустоту и равнодушие, перемешанное со злобой, а бескрайнюю прежнюю любовь и нежность. Изо всех сил стараюсь выдавить из себя хоть какие-то слова, но с треском открывшаяся дверь, как от сильного удара, заставляет меня позабыть обо всем на свете. На пороге моей комнаты стоит жутко злой Гейл. В его серых глазах искрятся сильнейшая ярость и полное непонимание. – Здравствуй, Кискисс! Видел сегодняшнюю передачу, и знаешь, я все-таки умею считать!