Настоящий отец моей дочери

− И как только он это делает? – с досадой спрашивает меня Гейл, приложив свою большую крепкую мужскую ладонь к моему животу. С тех пор как он узнал, что под сердцем я ношу его ребенка, а не Пита, прошло уже три недели. После того как о сроках моей беременности объявили на весь Панем, скрывать что-то и обманывать Хоторна уже не было ни какого смысла. Пит тогда, тяжело поднявшись с колен, просто сказал ему: − Да, Гейл, ты хорошо умеешь считать. Это, действительно, твоя дочь, − в его голосе не было ни боли, ни сожаления – просто констатация фактов. А потом он вышел из комнаты, оставив меня наедине с Охотником. В тот момент я ожидала увидеть на лице своего лучшего друга выражение бескрайнего самодовольства или победоносного осознания своей правоты. А он растерялся. Пошатнулся, словно потерял равновесие, и рухнул на ближайший стул, обхватив темноволосую голову руками. Да, Пит был как обычно прав, когда сказал, что одно дело догадываться самому, а другое − слышать подтверждение своих мыслей от соперника. − И что же теперь делать? – спросил он надломленным голосом. − Рожать, наверное, − пожав плечами, ответила я. − Знаешь, Китнисс, я же подбирал аргументы. Пришел сюда ругаться и доказывать свою правду. Думал, вы снова будете врать и изворачиваться. А он так легко мне во всем сознался! Он, выходит, все знал? С самого начала! Как же он пережил все это?! Как выдержал? − Я умру так, и не поняв, − хочется сказать мне, но вслух говорю совсем другое. – Просто Пит – ангел. Гейл приходит ко мне каждое воскресенье и иногда еще в середине недели, хотя бы на десять минут, чтобы пожелать спокойной ночи и сказать о том, как сильно он любит меня и дочку. Работать в шахте становится все тяжелее, смену опять увеличили: начинается она теперь рано утром, а заканчивается почти ночью. Поэтому его невоскресные визиты случаются крайне редко, а потому они особенно дороги. Мой муж и лучший друг с того «вечера правды» ни разу встречались, по крайней мере, при мне. Не знаю, каким образом, но Мелларк всегда чувствует приближение Хоторна, а потому уходит из дому за пять минут до его прихода. Хотя, может быть, все происходит с точностью да наоборот. Возможно, это Гейл, прячась в тени раскидистого дуба у беседки, караулит момент, когда Пит покинет наше жилище. Теперь круг моих интересов, которые в последние три месяца ограничивались только территорией четырех домов: нашего с Питом, мамы и Прим, Хеймитча, и еще время от времени дома родителей Карли, значительно расширился. Гейл рассказал мне, что в шахтах и в новом Котле все чаще случаются бунты, а миротворцы порой применяют силу, чтобы утихомирить их. Оказывается, раненых по-прежнему приносят к моей маме, а не видела я этого только потому, что уходила наверх всякий раз, когда кто-то стучался в дверь. Просто не желала смотреть на посторонних. Боялась заметить в их глазах ненависть или жалость. Жалею сейчас, что ничего не знала. Пит мне об этом и под страхом смерти не сказал бы, а Хеймитч и мама с Прим берегли мою шаткую психику. Кроме того, в некоторых дистриктах опять разгорелись восстания, случилось это сразу после второй Жатвы, а своего пика они достигли после окончания Голодных Игр, когда победителем снова стал мальчик из второго. Про мятежи Гейл узнал от Мадж. В эти три месяца они особенно сблизились. Когда я услышала об этом, то от досады прикусила губу, чтобы не заплакать. Мне даже захотелось спросить: «А как она относится к тому, что ты теперь так много времени проводишь со мной?» Тиски того самого чувства, которое пробудилось во мне, когда Мадж принесла лекарства своей матери, чтобы помочь израненному Хоторну, вновь сжали мое сердце. Сжали и отпустили. Кто я такая, чтобы предъявлять на Гейла хоть какие-то права? Замужем за другим, а про ребенка вообще не должна была говорить, и не сказала бы, если бы он сам не догадался. К тому же Мадж славная и гораздо лучше меня, а Гейл так заслуживает хоть капельку счастья. Вот так и проходят наши встречи: мы болтаем о нашем прошлом, о совместной охоте и о нынешнем режиме. Иногда я разрешаю Гейлу прикоснуться к моему животу, и в такие минуты в его глазах появляется бесконечное счастье. Но ничего не происходит. Никогда. Моя малышка никак не хочет его приветствовать. − Спит, наверное, − говорю я смущенно. − Она спит постоянно, когда бы я не пришел, − радость в его глазах мгновенно сменяется болью, а голос становится грубым – так происходит всегда, когда он расстроен. − Видел вчера вас в беседке. Твой живот под его руками ходуном ходил. При упоминании о беседке я покрываюсь румянцем до самых корней волос. Все дело в том, что мама и Аманда советуют мне больше находиться на воздухе, говорят, что это полезно для ребенка, тем более что я три месяца почти не выходила из дома, прячась от всех и вся. Теперь я гуляю по Деревне Победителей с Хеймитчем, хожу в Шлак в наш старый дом с мамой или Прим, вместе с Питом все чаще бываю у родителей Карли и ее братьев. Но больше всего мне нравится сидеть в беседке около дома и просто наслаждаться тишиной вечернего воздуха. На дворе уже ноябрь, и ночи становятся все холоднее. Чувствуется приближение зимы. Пит носится со мной как с фарфоровой куклой – все время боится, что я простыну. После того как он увидел мою дочку на аппарате УЗИ, поговорил с ней и даже присутствовал при ее первом шевелении, отношения между нами стали менее напряженными. Пит снова печет для меня хлеб, правда, сыр в нашем доме по-прежнему под запретом. Зато теперь мы вместе ужинаем, смотрим по вечерам телевизор, обсуждая при этом: какую комнату выбрать в качестве детской, в какой цвет ее лучше покрасить, и что еще нужно купить в качестве детского приданного. О том, что будет после ее рождения, как покажем ее Капитолию, и как поедем на Квартальную Бойню, мы не разговариваем. Не затрагиваем тему будущего, не бередим только что затянувшиеся раны. Перед сном мы желаем друг другу «Доброй ночи», а утром здороваемся. Вчера вечером в беседку Пит принес мне плед. − Совсем околеешь, − заботливо сказал он. − Спасибо, − укутываясь, поблагодарила я, а потом, повинуясь внезапному порыву, вдруг попросила его остаться со мной. И он оказался рядом. Мы сидели так почти час, слушая тишину и глядя на мерцающие звезды, пока меня не начало клонить в сон, и я не навалилась на него, склонив голову на плечо. Он не отшатнулся, а лишь ближе привлек меня к себе и обнял, скрестив руки на животе. И вдруг моя девочка начала толкаться. Конечно, после своих первых шевелений, она двигается каждый день и не по разу, особенно в те моменты, когда мы с Питом говорим о ней, но чтобы так… Вчера такое было в первый раз. − Ай, − вскрикнула я не то от неожиданности, не то от боли, положив руки поверх кистей Пита. – Толкается. − Ты становишься очень сильной, малышка, − он ласково погладил мой живот. – Теперь ты должна быть осторожней, иначе можешь причинить боль своей мамочке, − под его рукой ее движения мгновенно стали более спокойными и размеренными. Малышка всегда слушается Пита. Она смогла сделать то, на что никак не могу решиться я. Моя дочка сделала свой выбор. И выбрала она Пита. Может быть, он подкупил ее своими пирожными, мягким, заботливым голосом и ласковыми уговорами, а может, так она благодарит его за все те муки, боль и страдания, которые ему пришлось вынести из-за нее. Гейл будет любить ее в любом случае, потому что она его дочь. А вот любовь Пита моей малышке придется заслужить, но, скорее всего, она уже на верном пути. Поскольку сердце моего мужа от ее «приветствий» тает, как льдинка от теплых лучей весеннего солнышка. Размышляя над этим, ем уже четвертое глазированное пирожное. На тарелке лежат еще два. Гейл, не отрываясь, смотрит на меня. − Будешь? − краснея, спрашиваю я. − Нет, − резко говорит он, и вдруг в его глазах загорается надежда. – А ты мяса не хочешь? Гейл – человек дела, он не тратит понапрасну слова. Больше всего на свете он сейчас хочет быть нужным мне и малышке. Скажи я ему хоть полслова, он наплюнет на все запреты, перелезет через забор и подстрелит в лесу самую жирную куропатку или кролика. Его не остановит даже публичная порка, которая теперь вряд ли ограничится сорока ударами плетью. Но я не хочу так рисковать его жизнью, а еще я совсем не хочу мяса, а потому просто качаю головой. – Жаль, – печально произносит он, и я вижу, как надежда в его глазах сменяется разочарованием. На прощание он всегда целует меня в щеку или лоб, а потом обхватывает мое лицо руками и словно ждет чего-то. Но я никогда не поддаюсь на эту уловку, поэтому он печально облизывает свои губы и уходит. Через пять минут домой возвращается Пит, теперь он, скорее всего, ждал, когда уйдет Хоторн. − Как дела у Гейла? Что нового? – спокойным приветливым голосом спрашивает он. − В шахте − бунт, в восьмом дистрикте – восстание. Все как обычно. В стране – стабильность, − говорю я с улыбкой, накрывая на стол. Когда Гейл снова стал навещать меня, а наши отношения с Питом вышли из положения «холодной войны», жить мне стало намного легче, а поводов для веселья значительно прибавилось. После того как моя дочка стала регулярно напоминать о себе, все мои опасения по поводу ее слабого здоровья и скорой кончины после рождения улетучились как дым. Я наконец-то осознала себя матерью. Поняла, что через несколько месяцев произведу на свет нового человека – частичку меня самой. Но вместе с радостью материнства новая череда кошмаров заполнила мое сознание. Я поняла, что не хочу умирать. И не потому, что мне хочется каждый день засыпать и просыпаться, видеть солнце, лес, птиц, маму, Прим и Гейла, а потому что я не хочу оставлять ее. Мне нужно видеть, как она растет, как учится ходить, говорить и петь, как пойдет в школу и влюбится. Несколько месяцев назад, когда Сноу дал мне отсрочку на год, я смирилось со своей смертью, отнеслась к ней как к давно уже решенному событию, стараясь гнать из своей головы мысли о беременности. «Все равно мне его не нянчить, не воспитывать!» − думала тогда я о своем ребенке. Но когда дочка начала толкаться, все изменилось. Чтобы там ни говорили, Сноу на редкость умный человек. Он знал, что через год мне будет умирать намного тяжелее, чем тогда, и его «откладывание смерти на потом» стало самой большой местью. Через два месяца у меня появится кто-то, кого я буду любить даже сильнее Прим. Как же я смогу ее оставить?! Этот кошмар снится мне уже в третий раз. Сегодня он особенно яркий и жуткий. Рыдаю и бьюсь в истерике, и хотя знаю, что сплю – проснуться не могу. Сильные, ласковые руки стряхивают с меня остатки сна, выдергивая из цепких лап чудовищной иллюзии, нежно гладят по голове и прижимают к теплой груди. − Это только сон, Китнисс. Не правда. Это только тебе снится, − шепчет мне нежно Пит в самое ухо. − Я умру. Умру, Пит, я видела! – кричу, захлебываясь слезами. − Ты не умрешь. Не умрешь, я тебе обещаю. − Ей будет всего полгода, когда мы уедем на Квартальную Бойню. − Ты к ней вернешься, я все для этого сделаю. − Она останется одна, Пит. Такая маленькая. Мама и Прим замкнутся в себе после моей смерти. У них отберут дом и все деньги. Они будут вынуждены вернуться в Шлак и снова голодать. Моя девочка будет болеть постоянно, и, в конце концов, умрет. − Все будет хорошо. Они справятся. У них будет Хеймитч и Гейл. Он их не оставит никогда. Ты выживешь, и она тоже. − Я слышала, как она плакала, когда я уезжала. Я не видела ее лица: она лежала в кроватке, но ее плач я узнаю из тысячи. Она знала, что я к ней не вернусь. − Это только сон – не верь в него, и он не сбудется. Кто знает, может, Квартальной Бойни с нашим участием, и, правда, не будет. Я плачу, плачу, плачу и не могу остановиться. Мои волнения передаются малышке, и она вновь начинает беспокойно пинаться. Пит снова ласковыми уговорами просит ее быть спокойнее. Я медленно прихожу в себя, но я все еще дрожу, как осиновый лист. Мой муж уже собирается уходить, но я останавливаю его. − Останься, пожалуйста. Ты так нужен нам! – шепчу я, прижимаясь к нему всем телом. Вижу на его лице смятение и борьбу разных чувств: решение явно дается ему тяжело. И когда он разворачивается ко мне спиной и доходит до двери, мое сердце падает, а он всего лишь плотнее закрывает ее и возвращается. − Я совсем не умею держать слов, данных себе, − говорит Пит очень тихо, укладываясь рядом со мной. − Зато ты умеешь прощать, как никто другой, − шепчу я в ответ, как можно ближе прижимаясь к нему. Так малышка возвращает Пита в мою постель. Мы никогда не засыпаем вместе, каждый вечер по-прежнему расходясь по разным комнатам, но почти всегда просыпаемся рядом, и если вдруг утром его не оказывается по близости, я всегда узнаю по примятой простыне на второй половине кровати, что ночью он все равно приходил. Теперь кошмары мне снятся реже. На следующий день ко мне в гости заходит Примроуз. Мы пьем чай с пирожными, и она вдруг задумчиво спрашивает: – Вот интересно, а какой будет твоя дочка? Я знаю, что у нее будут темные волосы, смуглая кожа и серые глаза – типичная представительница Шлака, да и как ей быть другой, если ее родители именно такие. Но если бы от меня что-то зависело, я бы хотела, чтобы она была как мама и Прим: голубоглазая и белокурая. Делюсь своими мыслями с сестренкой. – А, – с улыбкой произносит она. – Так ты хочешь, чтобы она походила на Пита. – На тебя и маму, – немного сердито отвечаю я и почему-то краснею. Прим смеется и обнимает меня, а я злюсь из-за того, что ее слова никогда не станут правдой. С каждым днем я становлюсь все толще и безобразней. По всему телу пошли растяжки, мама говорит, что после родов специальными припарками сведет их, но я не очень-то верю. Страшно болят и отекают ноги, про поясницу я вообще молчу. На тридцать шестой неделе я снова перестаю покидать дом. Как-то раз Пит возвращается от родителей домой не один, а в компании своей подруги детства – Делли Кортрайт. Слава о таланте моего мужа-художника гремит на весь Панем. Совсем недавно он закончил рисовать портрет Мадж и несколько пейзажей нашего дистрикта для ее отца: площадь с Дворцом Правосудия на фоне ярко-голубого неба и Деревню победителей. В этот раз Делли захотелось стать его натурщицей. Делли - очень красивая девушка, и рядом с ней я чувствую себя еще толще и уродливее. Оказывается, за те три месяца, что мы с Питом почти не разговаривали, она с ним снова сильно сдружилась. А теперь, когда мой муж реже стал покидать дом, Делли жутко по нему скучает. Мисс Кортрайт приходит к нам три раза в неделю и проводит с Питом в мастерской по три часа. Мой муж всегда рад ее видеть, а после ее ухода у него особенно хорошее настроение. Я точно знаю, что он правда там ее рисует, но те взгляды, которыми она одаривает его всякий раз при встрече, нравятся мне все меньше. Однажды Делли приходит раньше обычного и не застает Пита дома. Я вместе с Мадж сижу на кухне и пью чай с необыкновенно вкусными пирожками из яблок. Делли сконфуженно стоит посреди гостиной, и мне не остается ничего другого, как позвать ее посидеть с нами. − Как поживаешь, Делли, − вежливо спрашивает ее Мадж. − Что нового? − Пит пишет мой портрет, а я позирую ему, − с улыбкой отвечает та. – А вечерами я читаю одну книгу – роман о любви. У главной героини есть муж и любовник, и она никак не может решить, кого из них любит больше. В конце ее муж убивает любовника и сводит счеты с жизнью, а она умирает родами. Ее дочка остается сиротой. − Такое только в книжках пишут. В жизни так редко случается, − вставляет реплику Мадж. − Как сказать? – не унимается Делли. −А ты, Китнисс, как думаешь это справедливо? − Что справедливо? – хриплым голосом переспрашиваю я. − Когда одна женщина хочет иметь сразу двух мужчин. Ведь Бог создал мужчин и женщин поровну, и если у одной будут двое, то другая останется одинокой и несчастной, − Делли изгибает бровь и бросает сосредоточенный взгляд в сторону Мадж. Чайная чашка выскальзывает из моих рук и разбивается вдребезги. Сжимаю руки в кулаки, заставляя себя остаться на месте. «Она все знает!» − так и стучит у меня в висках. − Это несправедливо, − только и удается сказать мне. − Да брось, Делли, − приходит мне на выручку дочка мэра. – Китнисс об этом и думать ни к чему. У них с Питом такая любовь, что ни он, ни она в сторону других и не взглянут. − Это точно, − печально прибавляет блондинка. – А как твои дела с Гейлом, Мадж? Он уже сделал тебе предложение? − Да мы ведь только друзья с ним, − смущаясь, отвечает та и бросает на меня осторожный взгляд. − Зря, нужно поскорее брать его в оборот, пока какая-нибудь другая к рукам не прибрала. Гейл ведь такой красавчик, правда, Китнисс? − Вот ведь мерзавка! – думаю я, но вслух произношу равнодушным тоном: – Не могу судить о его красоте, он ведь мой кузен. Мне лично больше нравятся голубоглазые блондины. − Мы ведь последние два месяца почти не видимся, − вдруг почему-то признается Мадж, в то время как с лица Делли сходит вся краска. – У него много работы, и, видимо, какие-то проблемы в семье. Он не рассказывает, но я чувствую – что-то его сильно беспокоит. − А у Китнисс он бывает каждое воскресенье, по три-четыре часа, − простодушным тоном говорит мисс Кортрайт. − А что тут такого? − не выдерживая эту медленную пытку, кричу я. Я ведь тоже его семья! И не так много времени мне осталось на этом свете. Мадж глядит на меня подозрительным взглядом, быстро допивает свой чай и уходит. В следующий раз она заглянет ко мне только после рождения малышки. − Убери ее, Хеймитч. Сделай так, чтобы она больше сюда не приходила, − говорю я вечером того же дня своему ментору. − Поговори об этом со своим мужем. − Ты же знаешь, что я не могу. А я ее не выношу. − С чего это вдруг. Милейшая девушка! − Она неровно дышит к Питу, а ему, похоже, все больше нравится быть в ее обществе. − Да ты что, − Хеймитч театральным жестом разводит руки, а потом резко сводит их. – Да этот мальчишка совсем потерял совесть, − наигранно повышает голос, закатывает глаза и даже бьет кулаком по столу. – Женился на честной, невинной девушке, которая ни разу не отказала ему в исполнении супружеского долга, забеременела от него, никогда не приводила в его дом своего бывшего. А он каков?! Подлец! Подлец! Однажды я убью Хеймитча за его сарказм и насмешки. Естественно, вдоволь посмеявшись надо мной, он не сказал Питу ни слова. А тот продолжил ее рисовать и приводить к нам в дом. Сегодня они уже четвертый час как закрылись в мастерской. Сил лежать в кровати просто нет. Аккуратно встаю, просовываю ноги в тапочки и медленно, переваливаясь, как утка, иду по направлению к мастерской. Одной рукой придерживаю огромный живот, другой вечно ноющую поясницу. Не выгонят же они меня, в конце концов. Пит когда-то сказал, что я на правах жены могу заходить в любую комнату в доме. А Делли явно пора домой. Попрошу его испечь мне сырные булочки. Дергаю ручку двери, и, о чудо, она поддается. Не заперто. Захожу внутрь. Мир художественных образов сражает наповал. Картинами заполнена вся комната, на большинстве изображены фрагменты Голодных Игр или я. Но в самом центре стоит портрет Делли во весь рост. Белокурые локоны, на солнце отливающие золотом, красиво рассыпались по плечам; выразительные глаза василькового цвета с длинными пушистыми ресницами широко распахнуты; на миловидном личике играет довольная, чуть приоткрытая улыбка, создавая на пухлых щечках женственные ямочки. На покатые плечи накинут розовый халатик с перламутровыми пуговицами и низким декольте, он едва доходит до середины бедра, демонстрируя всем длинные стройные ноги. Фокусирую взгляд дальше и замечаю их справа от картины. Она точь-в-точь как на холсте, только явно чем-то расстроена и стоит с опущенной головой, словно нашкодивший ребенок, который просит прощение. Он напряжен, но из-за всех сил старается сохранять спокойствие. − Картина закончена, Делли. Тебе больше не нужно приходить. Сегодня я оформлю ее в рамку, а завтра отнесу твоему отцу. Денег я с тебя не возьму – пусть она станет моим подарком тебе. − Я люблю тебя, Пит! – говорит она, и я вижу, как из васильковых глаз катятся две слезинки. − Я уже говорил тебе, Делли, что не могу ответить на твои чувства. Я женат и безумно люблю свою жену. − Я знаю, что ты любишь Китнисс, − с трудом произносит она. – Я бы отдала все на свете, лишь бы ты любил меня хотя бы в половину от того, как ты любишь ее. Только вот она не любит тебя ни капли, и как собака на сене, не отпускает от себя ни на шаг. Твоя мать убеждена, что это не твой ребенок, − в голосе Делли теперь звучит злоба, а красивые глаза горят яростью. − Не стоит повторять досужие сплетни, − Пит, отвечая ей, тоже становится жестким. – Никогда не говори того, в чем не будешь уверена наверняка. − Прости меня, я глупая! Не ведаю, что творю, − она берет его руки и покрывает их поцелуями. Его ладони в краске, но ей абсолютно все равно. – Пусть, пусть это твоя дочка. Но это девочка! А я могу родить тебе сына. Пит сглатывает и широко распахивает глаза, его щеки покрываются румянцем. Больше всего на свете мне сейчас хочется подойти к ней, хорошенько оттаскать за волосы, а потом выставить из дома прямо в этом соблазнительном халатике. Однако я словно приросла к месту – стою и даже шагу не могу сделать. − Ты хоть понимаешь, о чем ты просишь? – наконец, сконфуженно произносит он. − Я ничего не попрошу взамен. Мне не нужны глупые бумажки со штампом. Мне нужен ты. Ничего не буду требовать. Стану той, кем ты захочешь: любовницей, рабыней. Только будь со мной. − Это уже слишком, Делли, ступай домой. Наш разговор с каждой минутой становится все бессмысленней, − он отворачивается от нее и идет убирать краски и мыть руки. − Я бесконечно люблю тебя еще со школы. Помнишь, нам было пятнадцать, и мы катались на велосипеде, потом я упала и сильно поранилась. Ты нес меня домой на руках. Ты всегда был сильным, самым сильным из мальчишек, которых я знала. Я наблюдала за тобой на тренировках и на соревнованиях по борьбе, а потом на играх. Смотрела там только на тебя, а ты видел только ее. Всегда только ее. Я знаю, что ты не вернешься с Квартальной Бойни, принесешь свою жизнь в жертву Китнисс. У нас так мало осталось времени. − Делли, мне очень жаль тебя, но между нами ничего не может быть! Одевайся и уходи. − Пит, − она подходит к нему и разворачивает его к себе. – Подари мне одну ночь, только одну. Я так хочу родить белокурого мальчика с бездонно голубыми глазами, как у тебя. Она ничего не узнает. Никто не узнает. Я клянусь. Ты ничего не будешь мне должен. Один раз, и если получится, я буду самой счастливой женщиной в мире. − Ты хочешь быть опозоренной? – он хватает ее за запястья и начинает больно трясти. – Подумай о своих родителях, о своем будущем муже, кто захочет после этого взять тебя в жены? − Да плевать мне, − кричит она. − Я бы пошла замуж только за тебя. А ты меня не возьмешь. А я была бы куда лучше, чем она, − и тут Делли начинает расстегивать пуговицы на халате, одно движение плеч, и он падает к ее ногам. Я, не отрываясь, смотрю на ее обнаженное тело и пытаюсь найти на нем хоть какой-то изъян. Но все без толку. Оно совершено! Молочного цвета кожа без единого шрама, высокая грудь, тонкая талия, красивый изгиб выпуклых ягодиц и широкие бедра – при желании она смогла бы родить пятерых. − Разве я не красивая, Пит, не желанная? − спрашивает она, облизывая пухлые губы. − Ты очень красивая, − говорит он, и я слышу, как хрипит его голос, как замирает дыхание и бьется сердце. Я даже не виню его. От такой красоты глаз нельзя отвести, но у моего мужа это получается. Он наклоняется и поднимает с пола ее халат, пытается накинуть его на ее плечи. Но она сопротивляется. − Один раз, Пит! Только один раз. Разве так многого я прошу? − она дотрагивается до его щеки тыльной стороной ладони, но он отстраняется как от пощечины. – Довольно, Делли! Я не железный! Я мужчина, а ты женщина. Красивая женщина. Чего ты добиваешься? Чтобы я овладел тобой прямо на этом полу? – Возьми меня в своей комнате, на этой кушетке, на полу. Мне все равно! Я так хочу сделать тебя счастливым. Любимый. Любимый мой! – она наклоняется и целует его в уголок губ. – Только один раз. Один раз. Он больше не отталкивает ее, а с силой притягивает к себе и целует страстным глубоким поцелуем – таким, каким должен был целовать меня. Не верю своим глазам, не могу пошевелиться на месте. Страшная боль сковывает мое тело и мысли. Чувствую только, как соленые слезы бегут по щекам и как беспокойно малышка толкается внутри. Щелчок, и Ниагарский водопад выливается из меня на пол. – Мамочка, – кричу я от страха, и Пит мгновенно отпускает Делли из объятий. Из ярко-красного его лицо в миг становится мертвенно- бледным. – Что с тобой, Китнисс? Что-то с девочкой? – он подбегает ко мне и быстро берет на руки. – Воды отошли, Пит, – нужно срочно позвать маму. Последним что я вижу, когда он выносит меня из мастерской, оказываются несчастные, пронизанные болью глаза мисс Кортрайт.