Настоящий отец моей дочери

У меня появилась соперница, и Пит ее просто обожает. Всякий раз, когда видит ее, то обязательно норовит взять на руки и поцеловать самым нежным поцелуем. Он называет ее своей синеглазой Звездочкой или просто Синеглазкой. А когда говорит о ней, его глаза светятся такой бескрайней радостью и таким бесконечным счастьем, словно он стал обладателем самого редкого сокровища в мире. Она отвечает ему взаимностью. Часто при виде их меня посещает мысль о том, что любовь Пита к ней может вполне конкурировать с его любовью ко мне, и пройдет не так много времени, когда новая привязанность пересилит прежнюю. Мою соперницу зовут Рута, и она является моей месячной дочерью. Делли больше в нашем доме не появляется. Когда у меня начались схватки, мама с Прим изо всех сил пытались выгнать Пита из моей комнаты. Того же самого желала и я. Мне не хотелось, чтобы он видел меня вьющейся от боли, слабой, изможденной, с перекошенным от страданий лицом и раздвинутыми ногами. Более того, я вообще не собиралась на него смотреть после выходки Делли. Но он остался, и позже я была ему за это благодарна. Когда начались непрерывные схватки, и боль стала невыносимой, я сжимала его руку с такой силой, что чуть было не переломала все пальцы. Кричала, как сумасшедшая; от этих родовых пыток я и, впрямь, будто помешалась: проклинала всех и вся, просила либо помочь, либо убить меня. Он терпел и это. − Ну же, милая, последний рывок. Помоги своей дочке! – ласково говорила мне мама, в то время, когда у меня уже не было сил даже дышать. – Толкай ее, Китнисс! На последнем издыхании я сделала так, как она требовала, и закрыла глаза. Детский плач разрезал тишину комнаты, эхом отскочил от стен и ударил в мои барабанные перепонки. Этот звук мне не забыть никогда! Первый крик младенца для матери – это сладкая песня о том, что ее ребенок жив и здоров. − Здравствуй, Рута, − услышала я ласковый голос Пита. – Он оказался первым, кто взял мою дочь на руки. – Добро пожаловать в этот мир! Я с трудом открыла глаза и увидела их: сильного доброго мужчину со слезами на глазах и маленькую, сморщенную, перепачканную в крови, страшненькую, но такую родную, долгожданную и любимую дочку. – Дай мне ее, – плача от счастья, попросила я, и Пит положил маленький комочек мне на грудь. Малышка тогда посмотрела на меня, и мое сердце пропустило удар. – Привет, синеглазка! – прошептала я. Теперь понятно, почему последний месяц меня так сильно мучила изжога. У моей девочки были темные, спускающие почти до бровей волосы и синие как апрельское небо глаза. – Ну, ты же хотела, чтобы она была похожа на Пита, – смеясь, проговорила тогда Прим, разглядывая Руту вместе со всеми. – Вот она и родилась такая. А я, не отрываясь, смотрела на маму. Это самый лучший подарок, какой только она могла мне сделать. Пит вне себя от счастья носился по дому как угорелый, то поправляя мои подушки, то укрывая Руту, все время, спрашивая у мамы, что еще нужно сделать. Детская уже давно была обустроена, мой муж выкрасил стены в персиковый цвет, самолично установил несколько шкафчиков и полочек и собрал «самую красивую колыбельку из Капитолия» с балдахином и навесными игрушками. – Он будет таким же, как твой отец! – с нежной грустью в голосе проговорила мама. А я уже тогда чувствовала, что она права. Вечером того же дня, когда часы в гостиной пробили десять, а за окном в кромешной темноте начали ярко мерцать даже самые тусклые звезды, я подозвала к себе Хеймитча. Он был пока еще трезв и тоже пришел полюбоваться на «голубоглазое чудо». − Смена в шахте только что закончилась. Нужно сказать Гейлу, что он стал отцом, − тихо прошептала я, чтобы Пит, что-то напевающий себе под нос, не услышал. Проницательные глаза ментора сузились до узких щелочек, он осуждающе посмотрел на меня, но все-таки согласно кивнул головой. Быстро вышел за дверь, увлекая за собой моего мужа, и на ходу уговорил того что-то испечь. Следующие сорок минут стали самыми долгими в моей жизни. Я отчаянно прислушивалась к печальной тишине дома: Пит гремел посудой на кухне, Рута мирно сопела у меня на руках. И… Мое сердце сделало тройное сальто. Не услышало, а скорее почувствовало бесшумные шаги Охотника в коридоре, на лестнице, возле моей спальни. Однако что-то было не так: его тихая поступь казалась тяжелее обычного. Но мне тогда хватило одного взгляда, чтобы понять, что произошло. Тяжело дышащий, держащийся за сердце, с багрово-красным лицом и горящими сумасшедшим блеском глазами, он даже не переодеться не успел: на нем по-прежнему была шахтерская роба. – Здравствуй, Кискисс! – сказал он, с трудом восстанавливая дыхание, но улыбаясь при этом самой обворожительной улыбкой. – Здравствуй, Гейл, – как можно ласковее ответила я. – Ты бежал? – От самого моего дома. Я так боялся опоздать. – Пит тебе открыл? – Нет, я влез в окно. Эбернети сказал, что твой Пекарь дома, готовит тебе очередной сюрприз. Не хочу с ним встречаться, – Гейл провел рукой по волосам, хорохорясь как мальчишка. – Иди сюда, – прошептала я, протягивая ему руку. – Посмотри на нее. – Наша дочка, – с трепетом в голосе произнес он, глядя на маленькое личико в пеленках. – Красавица, как ты. Можно я подержу ее. – Конечно, – я аккуратно передала девочку ему. Гейл – старший ребенок в семье, и ему часто приходилось нянчиться с Рори, Виком и Пози. Он знал, как правильно держать ребенка, но даже это не помогло ему справиться с радостным волнением от первой встречи. Его руки дрожали, а по решительному мужественному лицу текли крупные соленые капли. – Доченька моя! – прошептал он и поцеловал ее головку. – Мы назвали ее Рута, – сообщила я, не найдя в себе сил признаться в том, что это имя ей дал Пит. – В честь моей маленькой союзницы с игр. – Достойное имя, – согласился он. – Лишь бы их судьбы были разными. Она такая маленькая, даже меньше Пози, когда та родилась, – он слегка начал ее укачивать. – Как всегда спит, – усмехнувшись, заметил он. – Не обижайся. Сегодня у нее выдался нелегкий денек. Гейл крепко прижал дочку к себе, и вдруг Рута широко распахнула свои огромные синие глаза, внимательно изучая черты того, кто сейчас держал ее на руках. – Голубоглазая! – изумленно воскликнул он. – Это от мамы, – поспешно заверила его я, боясь очередной вспышки гнева. – Многие дети рождаются с голубыми глазами. Ничего страшного, потом поменяются – будут серые, как мои, – спокойно сказал он, продолжая ее рассматривать, а я облегченно выдохнула. – Ты рад? – Я сегодня самый счастливый человек на свете! Спасибо, Китнисс! Спасибо за то, что родила мне ее, – и он поднес мою руку к губам. – Спасибо за счастье! – Это тебя нужно благодарить за такой подарок, – с умилением произнесла я. – Если бы ты тогда не остался, ее бы сейчас не было, – повинуясь внезапному порыву, я потянулась к его лицу. Хотела поцеловать его в щеку, но промахнулась – горячие губы нашли мои, и подарили нежнейший поцелуй. Я так желала, чтобы он длился вечно. Скрип двери отпугнул меня. Поцелуй разорвался, а я увидела Пита, стоящего на пороге с огромным подносом с дюжиной сырных булочек в руках. С его губ медленно сползла блаженная улыбка. Лицо стало бледным, а голос равнодушным. За ним он спрятал очередную боль потери. – Здравствуй, Гейл. Хорошо, что пришел. Я принес тебе поесть, Китнисс. Хеймитч сказал, что ты страшно хочешь сырных булочек и даже разрешил взять его сыр из кладовой. По волшебству, что ли он там появился? – беззаботно сообщил Пит, но я почувствовала, с каким трудом ему далось каждое слово. – Ладно, не буду вам мешать, – и он поспешно покинул мою комнату. Дверь закрылась осторожно, почти нежно, но я могу поклясться, что услышала звон разбитого хрусталя. Нет, Пит не бросил поднос об стену. Он слишком боялся напугать Руту. Это в сотый раз разбилось его бедное израненное сердце. На следующий день все опять переменилось. Нет, Мелларк больше не игнорировал меня, не смотрел со злобой и презрением, не закрывался в своей комнате, не уходил из дому на весь день, лишь бы не встречаться со мной. Просто теперь я перестала быть его возлюбленной, а превратилась в кормилицу его Дочери. Дочери, которую он боготворил. Вся его нескончаемая любовь, нерастраченная нежность, не передаваемая словами, ласка была отдана ей. Со мной он разговаривал, но только о Руте: что нужно купить, когда покормить, как выкупать и что еще для нее нужно сделать? Она стала его божеством, его идолом, к которому он изредка кого-то подпускал. Он читал ей сказки на ночь, пел незамысловатые песенки, вставал по ночам и много времени проводил в детской. После того как он увидел наш поцелуй с Гейлом, «синеглазка» стала его единственной любовью. Она сумела дать ему то, что никак не получалось у меня. Она не только брала – она возвращала. Рута узнала бы его лицо из тысячи. Восемь из десяти ее улыбок предназначались Питу. Она тянула к нему свои маленькие ручки и начинала капризничать, если он долго не подходил к ней, и успокаивалась, только тогда, когда Пит брал ее на руки. Благодаря моему мужу в нашем доме установился культ личности Руты. Все: мама, Прим, Пит, Гейл, я и даже Хеймитч прыгали возле нее на задних лапках, исполняли любой каприз и не спускали ее с рук. Больше всего я боялась, что из-за всего этого внимания Рута вырастет вредной и капризной девчонкой, которая не будет знать отказа ни в чем и станет подобна испорченным капитолийкам. Но Хеймитч резко возражал против этого. Он, каким-то образом, так привязался к ней, что даже почти бросил пить и стал чаще мыться, потому что Пит не подпускал его к ребенку с перегаром и в грязной одежде. Мой ментор назвал девочку Воробушек, потому что она «дочь птички, и пищит точно воробей». − Она будет звать меня дедулей! Вот увидишь, − сказал он мне, когда ей исполнилась неделя. − Даже не стану спорить, − язвительно проговорила я, а он только усмехнулся. − А ты знаешь, почему твой муженек так ее любит? − продолжил он, и я заметила искорки сарказма в его глазах. − Потому что она моя дочь, а он обожает все, что связано со мной, − вздохнув, произнесла я. − Не только поэтому. Просто она выбрала его, и, наверное, уже давно. И он об этом догадывается. Наш малыш не очень-то избалован любовью. Мать его всю жизнь колотила, даже не всплакнула, когда провожала на смерть, братья издевались, любимая девушка только играла в любовь, а потом изменила. А вот Рута от него будет без ума, и, не потому что он Победитель и веселый парень, а потому что он – это он. «Как любой из нас, она нуждается в любви и ласке», − вспоминаю я слова Пита, сказанные, когда он впервые увидел Руту на аппарате УЗИ. Теперь я хорошо понимаю, что он тогда имел в виду, теперь до меня доходит смысл слов, сказанных Хеймитчем. Сегодня воскресенье, и нашей синеглазке исполнился месяц, вечером мы будем крестить ее. В качестве крестных родителей были выбраны Хеймитч и Эффи. − Очень символично, − говорит Гейл, буравя меня колючим взглядом. – Что ж вы Сноу не позвали, на крестинах то он хотя бы будет присутствовать? Я качаю головой и с ужасом думаю о том дне, когда мне нужно будет сняться с ней в очередной фотосессии, чтобы весь Капитолий «увидел какая она милашка». − А где моя маленькая, сладкая мисс Мелларк? – забегая в гостиную, кудахчет Эффи, и я не знаю, куда деть глаза от стыда. – Бряк видит мою малышку уже в четвертый раз, но никак не может выпасть из-под чар ее обаяния. Что ж с ней будет, когда она возьмет малютку на руки? − Он дал ей свою фамилию? – со скрежетом зубов спрашивает мой лучший друг и закатывает глаза к потолку. − Он не виноват, Гейл, − в сотый раз объясняю я. Пока власть в руках Сноу нам придется играть в семью. Гейл молчит, и я вижу, как резко ухудшается его настроение. Все дело в том, что Пит теперь на нас вообще никак не реагирует. Он как будто уже мысленно попрощался со мной и отдал меня Хоторну. Всякий раз, когда тот приходит, чтобы поговорить со мной, мой муж просто исчезает из комнаты, кухни или гостиной, но вот наедине с Рутой он никогда его не оставляет больше, чем на пять минут. Всегда придумывает себе какое-нибудь дело лишь бы быть поближе к девочке, а если и ревнует, так только ее. Гейла это просто бесит. Из-за мучительной работы он по-прежнему не может бывать с дочкой, так часто, как бы ему хотелось, а «Пекарь имеет наглость воровать и эти драгоценные мгновения». Охотник боится, что Рута так и не привыкнет к нему, поэтому разговаривая с ней, он всегда заявляет: − Здравствуй, красавица! Знаешь, я твой настоящий папа. Помни об этом всегда, − а затем целует и начинает укачивать. Серьезная спокойная и тихая Рута в такие моменты внимательно смотрит на него своими огромными глазами, словно раздумывает: верить или нет. Иногда она даже улыбается ему, хватает Гейла за большой, шероховатый палец и весело чирикает. В такие моменты я замечаю на его лице истинное счастье и неподдельную отцовскую гордость, а Пит, глядя на это, хмурится и отворачивается. Церемония крестин проходит в тесном семейном кругу. Кроме нас с Питом, Хеймитчем и Эффи на ней присутствуют мама, Прим, Хейзел, Цинна с Порцией, родители и братья Пита. Гейл, как «почетный дядя», тоже с нами. Эту кличку дал ему мой ментор, за то, что Хоторн каждую свободную минуту теперь проводит с Воробушком. Молю Бога, чтобы никто не догадался о нашем маленьком секрете. Крестины проходят без пафоса, но на редкость трогательно. Эффи, хвала небесам, не позвала журналистов, поэтому сама делает несколько снимков. Завтра они появятся на всех телеэкранах страны. После крестин и праздничной трапезы гости быстро расходятся по домам и задерживаются только родители Пита. За время беременности со своим свекром я виделась только три раза, и то в пекарне, куда приходила вместе с мужем или Прим. Он всегда был приветлив и гостеприимен, в отличие от своей жены, которая всегда пряталась в кладовой, если я была поблизости. Пит пару раз во время гуляния показывал им девочку, но сами они к нам в гости до сегодняшнего не заходили ни разу. Пока мистер Мелларк возится с Рутой, качая ее на коленях и легонько подбрасывая в воздух, у миссис Мелларк каменеет лицо и поджимаются губы. Не в силах больше глядеть на нее выхожу из гостиной под предлогом заварить свежий чай, но не успеваю даже дойти до кухни, как слышу ее угрюмый голос. − И все же, как и в прошлый раз, я говорю тебе, Пит – девчонка на тебя ни капельки не похожа. Чем старше она будет, тем заметнее это станет. − Да брось, − миролюбиво говорит ее муж. – У внучки глаза точь-в-точь как у Пита. − И мой характер, − спокойно добавляет Пит. − Глаза у нее бабушкины, а то, что она отлично дрыхнет по ночам и мало капризничает еще не значит, что она будет такой же рохлей как ты. Твоя дочурка в месяц от роду из тебя веревки вьет, что дальше-то будет? – щетинясь, как собака, выговаривает она. «Вот ведь, старая ведьма!» − думаю я и уже бегу обратно, чтобы сказать ей пару ласковых, но Пит оказывается быстрее. − Хватит! − кричит он и со всего размаху ударяет кулаком по столу, оставив там глубокую вмятину. Рута пугается и начинает громко плакать. Он берет ее на руки и легонько начинает укачивать. – Это моя дочь! Заруби это себе на носу, – говорит он уже более спокойным тоном, хотя в его голосе по-прежнему звучит металл. – И больше никогда не смей говорить, что она нагулянная. С того дня к нам приходит только мистер Мелларк. Как-то раз, гуляя по дистрикту, мы встречаем Мадж. Пит окликает ее по имени и с гордостью показывает Руту. Девушка внимательно рассматривает мою дочку и даже берет на руки. – Голубоглазая, – с улыбкой произносит она. – Вся в папочку, – смеется в ответ Пит, а я замечаю, как расправляются у Мадж плечи, как теплеет взгляд. Через два дня в воскресенье она заходит к нам в гости и приносит вязанный нежно-розовый костюмчик и шапочку в тон. Все это моя школьная подруга сделала своими руками, и изящнее работы я не видела даже у мамы. Мне всегда нравилась Мадж: скромная и добрая – она совсем не кичится своим положением, а после сегодняшних посиделок больше на меня не обижается. Мы болтаем с ней как раньше, пьем чай, я рассказываю ей о Руте, она мне о некоторых делах отца и об отступающей болезни матери. В конце разговора Мадж как будто, между прочим, спрашивает меня о Хоторне: – Гейл бывает у тебя? – Заходит иногда, – вру я. – Рута – его племянница, но любит он ее как родную.- Гейл опаздывает уже на час, и я из-за всех сил надеюсь, что придет он только после ухода дочки мэра. И это становится очередной ошибкой. Мой лучший друг появляется под дверью в тот самый момент, когда Мадж уже собирается выходить. Он улыбается своей самой очаровательной улыбкой и держит в руках букет из подснежников. Понятно теперь, почему он опоздал. А я-то думала, он решил в кое-то веки отдохнуть. Моя подруга смотрит на него как путник, не пивший несколько дней, на кристально чистую прохладную воду. Глядит так, словно он ее личное Солнце, которое впервые за несколько месяцев появилось на горизонте. – Привет, Мадж, – говорит он ей. – Как дела? – Все замечательно, – смущенно улыбаясь, отвечает она. – Это тебе, – и он протягивает ей половину первых весенних цветов, – а это для Руты. Она ведь еще не видела подснежники, – и отдает остальное мне. – Спасибо, – еле слышно шепчет Мадж и прижимает к груди букетик простеньких цветочков как величайшее сокровище в мире. Я замечаю, как ярко начинают блестеть ее глаза. Вечером, прощаясь с Гейлом, я прошу его хоть изредка заглядывать в дом мэра Андерси. В следующее воскресенье мы сидим с Гейлом на кухне, и вскоре к нам спускается Пит. Я ухожу, чтобы покормить Руту, оставляя их одних, а когда возвращаюсь, то случайно становлюсь свидетельницей их разговора. − Все ты у меня отобрал! – печально произносит Гейл, уже не пытаясь скрыть громадную душевную боль. − Любимую женщину, теперь вот еще и дочку. Рута в тебе души не чает, а Китнисс просто молиться готова. − И ты думаешь, я больно счастлив от этого? – с горькой усмешкой парирует Пит. – Китнисс меня не любит, а Рута, − как всегда при упоминании о малышке его голос становится особенно мягким и ласковым. – Рута пока еще маленькая. Вот подрастет, и в ней заговорит зов крови, и наша с ней духовная связь порвется как ниточка. − Нужно было все-таки тогда вызваться добровольцем вместо тебя. Сейчас бы мы все жили по-другому. Это была бы моя жизнь! Моя жена и мой во всех смыслах ребенок. Все бы были счастливее… Молча прокручиваю в голове последнюю фразу. Моим мужем стал бы Гейл, не было бы столько лжи, а влюбленность Пита так и осталась бы детской − не переросла бы в нечто большее и чудесное просто потому, что ему никто бы и никогда не дал на это надежду. Он бы встретил хорошую девушку и обрел свое счастье. Проклятая Жатва! Будь проклят Сноу! − Может быть, − задумчиво говорит Пит. − Только вот ты не мог оставить ее семью. Без тебя Прим и миссис Эвердин умерли бы с голода, да и твоей семье от твоего ухода сладко бы не пришлось. Впрочем, что сейчас говорить об этом: случилось то, что случилось. Ничего теперь не поделаешь. На несколько минут они замолкают. Пит глядит в окно, сильно заинтересовавшись пейзажем окрестностей Деревни Победителей, а Гейл сухим взглядом прожигает свои старые ботинки. Первым тишину нарушает мой муж: − Как бы там не было, а скоро мы оба перестанем мучиться, − говорит он слегка дрожащим голосом. Гейл переводит на него свой взгляд, и колючие серые глаза встречаются с решительными небесно голубыми. – Через три месяца Квартальная Бойня, и живым я оттуда не выберусь. В этот раз победитель будет только один. Им станет Китнисс. Она возвратится к тебе и Руте. − А если нет? Если Китнисс не выживет? − в твердом голосе Гейла чувствуется страх. – Она сама не верит в это. − Выживет! – Пит почти кричит на своего соперника. – Она будет жить! − а затем добавляет более спокойным тоном: – Я для этого все сделаю. И Хеймитч. Он мне обещал. Сначала ее будет мучить чувство вины из-за моей смерти, но потом все образуется. Ты должен быть рядом. Всегда. Ради нее. Ради Руты. Я зажимаю рот ладошкой, чтобы не закричать и не выдать себя, чувствую, как по моему лицу бегут горячие слезы. Вот какое соглашение он заключил с Хеймитчем… − А если не получится. Если вы оба умрете? − Тогда ты должен будешь позаботиться о Прим и Руте. Вчера я звонил в Капитолий своему юристу. Наши дома, весь выигрыш и деньги от продажи картин – все будет переведено на счет Руты. Через неделю в столице состоится аукцион. Цинна и Порция считают, что цены в преддверии Квартальной Бойни на мои полотна взлетят до небес. Ты, как дядя девочки, будешь являться ее официальным опекуном. Хеймитч тебе поможет, но на него надежды мало. Рута ни в чем не должна нуждаться, не должна голодать, не должна записывать свое имя в обмен на тессеры. − Думаешь, обеспечив деньгами, ты сможешь уберечь ее от участия в Голодных играх? Сколько раз тогда было записано твое имя? − Пять. − А мое сорок два. Имя « Китнисс Эвердин» было внесено двадцать раз, а малышки Прим только один. Если судьбе будет угодно, хватит одной бумажки. − Судьбе или Сноу. Пока он жив, Рута не будет в безопасности. − Пока жив Сноу, − Гейл сжимает кулаки, и в его голосе слышится ненависть. − Будем надеяться, что твоя удача передастся ей, − мягко говорит Пит, кидая на собеседника тревожный взгляд. − Будем надеяться, что только в этом. Они опять замолкают, словно обдумывают слова друг друга, пока Гейл не находит в себе сил и мужества произнести. − Твоя смерть освободит мне дорогу к ним, но я не хочу, чтобы ты умирал! Ты хороший человек, Пит Мелларк. Многое сделал для Китнисс и Руты, и я, правда, считаю не справедливым, что ты идешь туда второй раз. − Я тоже с уважением отношусь к тебе, Гейл Хоторн. Наверное, мы даже могли бы стать друзьями, если бы… − Если бы не любили одну женщину, − заканчивают они в унисон. А ведь все могло бы быть по-другому. − Пообещай мне кое-что, − вдруг просит Пит. − Теперь все, что угодно, − просто отвечает ему мой лучший друг. − Расскажи обо мне Руте. Я хочу, чтоб она знала, что я любил ее как родную дочь. − Даю слово, − кивает головой Хоторн и протягивает Мелларку свою крепкую руку. – Ради Руты. − Ради Руты, − Пит принимает рукопожатие Гейла и произносит с чувством. – Она должна жить, и быть счастливее нас. Вечером Гейл уходит, не попрощавшись, а ночью мне снится новый кошмар. Я снова на Жатве, только через несколько лет. Та же самая площадь, тот же самый Дворец Правосудия, только дети другие. Мои сверстники давно уже выросли, и теперь их дочери и сыновья в ужасе глядят на хрустальный шар с бумажками. В толпе я замечаю молодого красивого мужчину лет тридцати. У него тонкие черты лица, слегка вьющиеся пшеничного цвета волосы и пронзительно голубые глаза. Он даже кажется мне знакомым: я встречала его раньше, хотя он сильно изменился с того времени. Теперь он гораздо выше, его плечи еще шире, и, следовательно, он стал сильнее. Наверное, сейчас он с легкостью победил бы в рукопашной схватке один на один самого Финника Одэйра. Он стал мудрее – жизнь его многому научила, даже взгляд поменялся. В нем больше нет привычной радости, а только знание. Но сегодня он волнуется и постоянно кусает губы. Трепещет, как любой отец, у которого есть ребенок. Опускаю глаза и замечаю ее. Темноволосая двенадцатилетняя девочка с восхитительными небесно голубыми глазами крепко вцепилась в его руку. Внимательно смотрю на нее, стараясь запомнить. Девочка одета в красивое, абсолютно новое ярко-синее платье, стянутое на талии белым ремешком и в такого же цвета балетки. Аккуратно заплетенная толстая коса перекинута на правое плечо и спускается до самого пояса. Она похожа на меня, но гораздо красивее. Но красота не спасет ее. Дочка знакомого незнакомца от ужаса еле стоит на ногах и с трудом сдерживает слезы. − Тише, не бойся! Твое имя записано только один раз, его никто не вытащит, – шепчет он ей. Они стоят вдалеке от всех, у самого края сцены. И меня удивляет то, что девочке позволено не быть с детьми такого же возраста. Но я понимаю почему. Он Победитель, и поэтому пользуется некоторыми привилегиями. На сцене, как всегда три стула: для мэра, сопровождающей из Капитолия и ментора. Место отца Мажд заменяет другой невысокий, лысеющий мужчина лет сорока. Энергичная моложавая модница Эффи по-прежнему в Дистрикте 12. Только она не щебечет как птичка, история про восстание дистриктов ей давно приелась, и сегодня ей явно не хочется даже подходить к шару. Хеймитч… Седой и старый, но на удивление трезвый: больше он не пьет и уже давно. Выцветшие глаза ментора все так же мудры и внимательны, они с беспокойством глядят на темноволосую голубоглазую девочку. Закончив «блистательное приветствие» Эффи идет к шару. Сегодня ей не все равно, она боится также как и Хеймитч, как другие родители на площади. Отчаянно не хочет достать имя той, которую так любит. Эффи не может больше быть равнодушной и беспристрастной. Ее рука тщательно перемешивает бумажки и достает одну с самого дна. Она разворачивает ее и не может сказать ни слова. Имя комом застревает в ее горле. Она собирается с силами и бросает виноватые, полные боли и грусти взгляды в сторону бывшего Победителя. Но он уже все понял… С третьего раза миссис Эбернети все-таки произносит: − Рута Мелларк, − и моя дочь на ватных ногах забирается на сцену. Просыпаясь, не могу даже кричать. Наивная! Думала, что все знаю о кошмарах. Полагала, что ничего страшнее собственной смерти или смерти Прим мне не приснится! Дышу, считаю до десяти и со всех ног бегу в детскую. Пит уже там, стоит на коленях, склонившись над детской кроваткой. − Тебе опять приснился кошмар? − спрашивает он − Да. Квартальная Бойня по каким-то причинам так и не состоялась, а имя Руты выпало на Жатве. − Я тоже видел этот сон, − бесцветным голосом говорит он. – Теперь я понимаю, почему ты так не хотела иметь детей. Лучше уж самому умереть сотню раз, чем пережить такое. Как родители такое выносят? Не отвечаю ему, просто сажусь рядом и гляжу на мирно спящую Руту. Он не прогоняет меня, и я склоняю голову ему на плечо. В таком положении мы встречаем рассвет. При следующей встрече я рассказываю о своем сне Гейлу, и он как заведенный повторяет одну и ту же фразу: «Пока Сноу жив – Рута в опасности!» Через три дня все меняется. После ужина мы смотрим телевизор. Старый фильм о любви резко прерывается срочным заявлением Президента Сноу. Он напоминает всем, что Жатвы этим летом не будет. Все нынешние трибуты были выбраны еще в прошлом году – это Победители прошлых лет. Квартальная Бойня состоится в любом случае. Но вдруг, словно гром гремит среди ясного неба. Сноу пропадает с экранов, как будто все телевидение переключили на другую волну. Вместо «старой гадюки» на меня смотрит женщина лет пятидесяти с красиво уложенными, немного седыми волосами. – Жители Панема! – говорит она твердым решительным голосом. – До каких пор вы будете терпеть всю эту тиранию и беззаконие? Сколько еще людей умрет от голода и тяжкого труда, сколько детей убьют друг друга на Голодных играх, пока высшая знать Капитолия будет наслаждаться жизнью? Народ в дистриктах должен восстать. Только война, только революция может что-то изменить в вашей жизни. Это говорю вам я Альма Койн – президент Дистрикта 13. Всех, кто захочет присоединиться к повстанцам, я приму, дам пищу и кров, мои помощники научат их сражаться. Помните – от вас зависит счастье и безопасность ваших детей, потому что победа – личное дело каждого, – ее речь становится яркой, но недолгой. Сноу возвращает внимание телезрителей: – За подстрекательство, мятежи, помощь повстанцам – смерть! – говорит он и пропадает. Сердце бешено колотится. Это открытый вызов Капитолию. Дистрикт 13, действительно, существует. Неужели будет война? Неужели восстание разгорится с такой силой? Что будет дальше? С трудом засыпаю, размышляя над этим. В половине четвертого ночи вновь просыпаюсь от жуткого кошмара, в котором Эффи вытаскивает из хрустального шара бумажку с именем «Рута Мелларк». Поднимаюсь и, тяжело дыша, иду в кухню за стаканом воды. Но уже на лестнице слышу дикий стук в дверь. Стою в прихожей и трясусь от страха, боюсь, что пришли за мной или Питом. Нас расстреляют как мятежников, как подстрекателей восстания против Капитолия. «За пособничество повстанцам – смерть!» − безапелляционно сказал Сноу. Но ведь я ничем не помогала тринадцатому дистрикту, почему они пришли за мной? Удары в дверь становятся громче и интенсивнее, но я двигаюсь с места только тогда, когда слышу глухой голос Гейла: − Открой мне, Китнисс. Я знаю, что ты здесь. Облегченно вздыхаю и отпираю дверь. Вижу красивого статного Гейла, одетого как на праздник: в светлой рубашке, новых брюках и начищенных ботинках. − Здравствуй, Кискисс! Не бойся, я пришел попрощаться с тобой и Рутой. Я ухожу. − Куда? − Добровольцем на войну, − в восхитительных серых глазах застыла вся категоричность его мыслей. Отговаривать его бесполезно. − Зачем? − только и догадываюсь пролепетать я. − Затем, что это никогда не кончится. Богачи в Капитолии будут жирать и веселиться, а народ в дистриктах подыхать от тяжкой работы и пухнуть с голодухи. Каждый год их дети будут умирать, убивая друг друга. Я не переживу, если когда-нибудь на Жатве вытащат имя Рори, Вика, Пози или Руты. Пока жив Сноу, а Капитолий держит власть над дистриктами, нам не будет покоя. Наши дети всегда будут в опасности. Сноу должен умереть. Я присоединюсь к повстанцам и убью его. Я многое умею, ты знаешь. Они научат меня еще большему. Квартальная Бойня не состоится никогда. Ты туда не пойдешь, я тебе это обещаю. − Убить Сноу может любой другой солдат. Почему им обязательно должен стать ты? − Ради Руты, ради тебя. Я должен защитить вас. Победа – личное дело каждого. Больше я ничего не могу сказать. Чувствую, что должна, но не получается. Даже слез нет, а в груди огромная пустота, как будто все внутренности вырезали. Стою, как пораженная громом статуя, раздавленная и уничтоженная. Слышу, как по лестнице спускается Пит. Должно быть, тоже проснулся из-за кошмаров, а потом услышал наш разговор. – Когда ты уходишь? – спрашивает мой муж. – Сегодня на рассвете. В лес прилетит планолет. Кое-кто из шахтеров общается с повстанцами, они рассказали ему, как отключить ток на заборе − Я желаю тебе вернуться с войны целым и невредимым. Пусть твоя удача не оставит тебя. − Пообещай мне кое-что. − Все что угодно. − Расскажи обо мне Руте. О том, что я любил ее больше жизни. − Даю слово, − и на этот раз Пит протягивает Гейлу свою руку. – Ради Руты. − Ради Руты, − повторяет мой друг словно заклинание, а затем обращается ко мне. – Будь счастлива, Кискисс, и поцелуй за меня малышку. Не оборачиваясь, он выходит за дверь, а я все еще стою посреди гостиной и не могу поверить, что он ушел. Так легко меня оставил. − Ты так ничего и не сказала ему? – с сомнением в голосе спрашивает Пит, а я мотаю головой как китайский болванчик. – Так почему ты все еще здесь? Последняя фраза доходит до меня с трудом, но все же доходит, и я срываюсь с места, как сумасшедшая, и бегу за ним по улице босая и в одной ночной рубашке. − Гейл! − кричу я, боясь не догнать его и потерять навсегда. Меня обязательно кто-нибудь услышит, и завтра пойдут сплетни, но сейчас мне все равно. – Гейл! − Кискисс, − нараспев проговаривает он так любимое им прозвище: − Ты все-таки нашла в себе силы и пришла ко мне. Я добегаю до него и падаю в объятья, дрожа от холода и страха. − Не уходи, не нужно. Останься со мной и Рутой. Хочешь, я вернусь в Шлак и объявлю всем, что она твоя дочь? − Ах, Кискисс, ты сама не знаешь, что говоришь. Нельзя, нельзя, иначе, он всех убьет. − А если ты не вернешься? Как я буду жить? − слезы неиссякаемым соленым водопадом текут из моих глаз. − А ты верь в меня, Китнисс. Ты хочешь, чтобы я вернулся? − Больше всего на свете. − Тогда попроси. Нет, лучше потребуй. Заставь пообещать. − Вернись ко мне, Гейл Хоторн! Вернись! − с мольбой в голосе шепчу я. − Тогда я обещаю, я вернусь и заберу тебя и Руту. Ты будешь ждать меня, Китнисс? − Трепетно и верно, − еле слышно, с трудом произношу я. – Я так люблю тебя, Китнисс! – Я знаю, – в сотый раз шепчу я и вдруг решаюсь на безумный, отчаянный поступок. − Поцелуй меня, Гейл, - и первая тянусь к его губам. Он целует меня страстно и нежно одновременно, отрывает от земли и крепко прижимает к себе. Поцелуй, который длится тысячу лет, укладывается в одно мгновение. Мы не забудем его никогда… − Тогда я не прощаюсь, Кискисс. До свидания. До скорой встречи. − До свидания, Гейл. И помни – ты обещал!