Настоящий отец моей дочери

Иду домой раздавленная горем и отчаянием, продрогшая, одинокая и уставшая. Закрываю дверь и замечаю понурого Пита, сидящего на ступеньках лестницы. – Попрощалась? – Проводила, – резко говорю я. – Гейл вернется! Он обещал! – Я даже не сомневаюсь, – печально усмехнувшись, отвечает мой муж. – Гейл всегда возвращается, что бы я ни делал. В его глазах тоска. Он растерян и удручен. Не знаю, что делать. В голову приходит в голову только одна мысль. – Прости меня, – умоляю я, садясь рядом. – За что? – произносит он убитым голосом, а в то время как по его лицу можно прочесть. – За что именно, Китнисс? – За поцелуй… – За тот, что был два с половиной месяца назад? – Да, – честно говорю я и мысленно прибавляю: – И за сегодняшний. И за мой эгоизм. И за всю боль, которую причинила. – Если бы дело было только в поцелуе. Я ведь в тот день поцеловал Делли, и даже подумал, что ты в отместку, потому что ревнуешь. Дурак! – взгляд его становится пустым и отрешенным. Я восстанавливаю в памяти День Рождения Руты. Пит целует свою подругу детства, потому что она почти соблазнила его, а я почти случайно отвечаю на поцелуй Гейла в благодарность за дочь. Вот почему я тогда не чувствовала себя виноватой перед ним, но сегодня все иначе. Сегодня я предала. – Да, я во все сам виноват. Это ведь был мой выбор, – задумчиво продолжает он ,а несколько секунд спустя произносит другим, не принадлежащим ему голосом: – Знаешь, Китнисс, я бы ушел на войну, если бы мог. Может быть, тогда ты бы меня заметила. – Пит, – я беру его за руку, но он грубо вырывает свою ладонь. – Только вот Гейл отправился на войну героем, я бы пошел как трус, пытающийся сбежать с Квартальной Бойни. Да и толку от меня бы там не было. Убивать я не умею, сама знаешь. Разрабатывать стратегические планы и создавать оружие – тоже нет. А мои картины и глазированные пироги там вряд ли кому-нибудь пригодятся. Никчемный бесполезный инвалид! – Неправда, Пит! Ты самый лучший! Владеешь словом, как никто другой! Умеешь убеждать людей! Одной фразой из маленькой искры можешь разжечь огромное пламя. – Что толку, если тебя я убедить так и не смог! – Я ведь не одна на свете. – Что дальше будет, Китнисс? – продолжает он, словно и не слышит меня. – Не знаю, – говорю я, думая, что он имеет в виду нашу жизнь и нашу семью, но смысл его слов гораздо глубже. – А я знаю. Будет война, революция, смерть, голод, пожары, разрушения, искалеченные тела, вдовы и сироты. И не факт, что повстанцы выиграют. А если Сноу удержит власть – месть его будет страшна. Он усилит контроль: казни, репрессии, публичные порки за малейшую провинность; оживут все наши самые худшие кошмары. В случае победы он не ограничится двадцатью четырьмя трибутами. Война редко приводит к миру. Зачем он мне все это говорит, словно я могу что-то исправить? Я в своей - то жизни блуждаю между двух сосен, где же мне разобраться в целой стране. – Это ведь и нас коснется, Китнисс! Война все изменит! – резко встает и уходит наверх, а я долго гляжу ему вслед, думая, как жить дальше. Просыпаюсь от громкого и противного звука разбившегося о пол фарфора. Открываю глаза и буквально подскакиваю на подушках от неожиданности. Прямо передо мной в кресле сидит Хеймитч и уплетает за обе щеки мясной пирог – очередной кулинарный шедевр Мелларка. Видно, денек у него тоже не заладился, раз руки с самого утра не держат. − Какого черта, Хеймитч, ты приперся ни свет, ни заря и не даешь мне поспать? − И я безумно рад тебя видеть, солнышко! Только вот на часах уже половина первого, так что дикой ранью это вряд ли можно назвать. Настроение у меня отвратительное. Болит голова. Я не спала полночи – под глазами, наверняка, залегли иссиня-черные тени. Поэтому в Хеймитча хочется запустить чем-нибудь потяжелее, жалко, что поблизости только подушки. − Пит и Рута дома? − Рута с твоей мамой. Пит ушел поговорить с отцом. В дистрикте неспокойно. Половина шахтеров сегодня не вышла на работу. Миротворцы пошли по домам, но тех и след простыл. Похоже, прислушались к словам той «чудной женщины» и сбежали на войну. Электрический забор разрушен до основания. При упоминании о шахтерах и войне сердце сжимается от дикой боли, новый приступ отчаяния заполняет сознание. Из-за всех сил стараюсь не зареветь. − А в других дистриктах что? Из Капитолия новостей не было? − Да кто ж знает? Сноу ведь не такой дурак, чтобы показать присоединение к тринадцатому дистрикту по центральному телевидению. Все пока шито-крыто. Но чутье мне подсказывает, что наши шахтеры не единственные, кто подался в добровольцы. Война плавно потечет по все стране. − Ты специально пришел сегодня ко мне, чтобы поговорить о политике? Странно даже, раньше четырех часов дня ты ведь не просыпаешься. − Мы, Победители, как ты сама знаешь, все обладаем одинаковым богатством: кучей денег, роскошным домом и яркими снами в картинках. А твой муженек так активно борется за мою трезвенность, что я, признаться, заинтригован этим, и даже решил ему не мешать. Не знаю, правда, насколько меня хватит, потому что бормотуха в новом Котле – лучше не придумаешь. Ну, да ладно! Одна беда − спать совсем разучился. А чертовы таблетки Эффи не помогают, да и благородный голубоглазый блондин не приходит по ночам ко мне, чтобы уберечь от кошмаров. Но блондина бы я и сам прогнал, а вот от блондинки я не отказался! Вот и засыпаю только к рассвету, но сегодня одна мартовская кошка, которая благим матом на всю улицу орала: «Не оставляй меня, Гейл!» − лишила и этого удовольствия. Чувствую, что сейчас сгорю от стыда. Кровь приливает к щекам и разливается по всему лицу багровыми пятнами. Хочется забиться в угол и с головой укрыться одеялом. Если Хейммитч знает, значит, и мама с Прим тоже могли слышать. − Зачем ты пришел? − Да вот что-то давно мы с тобой не разговаривали по душам, даже как-то соскучился. Не хочешь мне ничего рассказать? − Нет, − как можно категоричнее заявляю я. − Выходит, ты все-таки выбрала Хоторна? − мой ментор делает вид, что не расслышал последнее слово, и буквально насквозь прожигает обвиняющим взглядом. Если бы я могла, то провалилась бы на месте. Но в этот раз, видимо, моей лучшей защитой будет нападение. − Тебе какая разница? – резко говорю я. − Такая, что мне не наплевать на Пита. − Да ты что! – парирую, злобно сверкнув глазами. – А на семьдесят четвертых Голодных играх, когда он умирал от заражения крови в грязи, тебе было наплевать. − Тогда я ставил на тебя и ошибся. Нужно было выбрать мальчишку, с ним одним явно было бы хлопот меньше, − с огромной злобой в глазах отвечает мне Хеймитч. Сверлим друг друга ненавидящими взглядами еще минуты две, у Эбернети терпение заканчивается раньше. – Хочешь, чтобы весь дистрикт считал его рогоносцем? – Нет, не хочу! Надеюсь, что никто кроме тебя не слышал. − Ну и как тебе с Питом после такого? Хорошо, уютно? − Великолепно! – язвительно произношу я. − Ну, еще бы! Поддерживал тебя весь тур Победителей, спасал ночами от кошмаров, играл роль счастливого влюбленного, наплевав на свою личную жизнь, потом женился на беременной от другого, наступив на горло собственной гордости, признал твою дочь, а теперь еще и нянчится с ней. Готов разделить с тобой любую судьбу − при этом ничего НЕ ТРЕБУЕТ ВЗАМЕН! Удобно, правда? Ничего не говорю. Молчу. Да и что на это скажешь, если все до последнего слова – чистая правда. − А теперь отвечай, каково тебе с Хоторном? С Гейлом труднее. Тяжелее во сто раз, но я не собираюсь в этом признаваться. − Он бы женился, не раздумывая, если бы я ему все рассказала о ребенке. Но тогда ты не вмешался! − Женился бы он на трупике в цинковом гробу, а не на тебе. Думаешь, Сноу выпустил бы вас из Капитолия живыми? − Нет, не выпустил! − ору я на него, что есть мочи. – Чего ты хочешь от меня Хеймитч? Да, я кругом виновата! О таком муже, как Пит, можно только мечтать. Я ему всем обязана: жизнью, свободой, покоем, даже здоровьем ребенка, но Гейла я тоже не могу прогнать вон из своей жизни. Он заботится о моей семье, он отец Руты. Как бы я ни поступила, кому-то всегда будет больно. − Так ты выбрала Гейла? – мрачно спрашивает Хеймитч. − Он ушел на войну, понимаешь. Я не хочу, чтоб он умирал. Не могу потерять и его. Он так мне дорог. Обещала ждать его, и если повстанцы выиграют войну… − Будешь жить с ним? − заканчивает жестко ментор. – А если нет? − Не знаю. Ничего не знаю. Сколько мне осталось, Хеймитч? Все время только и думаю об этом, с самого момента переноса Бойни. Еще о Руте и Прим, и о том, как они будет жить без меня, и что будет с моей дочерью, если ее имя однажды вытащат на Жатве. Только игры, дочь и сестра занимают все мои мысли. Но сейчас мне лучше вернуться к маме, сегодня же соберу вещи. − Черта с два. Ты останешься жить здесь, не хватало Пита лишить еще и Руты. − Но так будет честнее, − кричу я. − Так будет еще больнее! − в ответ кричит Победитель пятидесятых игр. − Про свое обещание не обмолвишься ни словом. Не бойся, не нарушишь, вы все равно спите в разных комнатах, – смотрит исподлобья, а я краснею. − Мало ли что произойдет. Война все расставит по местам. − Гейл вернется! − Вернется. Вернется! Только куда ты потом Пита денешь, ума не приложу. − Он, наверное, больше и не любит меня. После всего того, что я натворила. − Любит, еще как любит! Правда, мысленно объявил себя покойником. Отдал тебя Гейлу. Заполнил все пространство Рутой. Решил, что все равно умрет на Квартальной Бойне и перестал бороться. Но вчера у него появился шанс. Шанс выжить. А ты опять все зарубила на корню. − Я должна дождаться Гейла. Потом все решу обязательно. − Думай сама, солнышко. Как бы война за тебя не решила, – мой наставник встает с кресла и медленно идет к выходу. У самых дверей он нехотя произносит: – Не относись к Питу, как к комнатной собачонке. Подари ему хоть каплю любви. Намекни, что он непросто нянька для твоей дочки и источник спасения от всех бед, а что что-то значит для тебя, занимает какую-то часть твоего сердца . А то потом может быть поздно. Целых две недели думаю над словами Хеймитча. Гуляю с Прим и Рутой по Деревне Победителей, готовлю вечерами ужин, забочусь о дочке, не могу смотреть в глаза Питу. Обстановка в стране накаляется. Хеймитч рассказывает, что к повстанцам присоединился Бити, похоже, тот создает для них какое-то оружие. Я волнуюсь за Гейла, от него нет вестей. С Хейзел и Мадж происходит то же самое. Моя школьная подруга заходит ко мне два раза в неделю, от нее я узнаю о том, что Капитолий расстрелял Дистрикт-8, взорвал убежище с ранеными и продовольственный склад. Война идет по стране, сопровождая свое движение кровавыми реками. Поезд с провизией в наш дистрикт приходит все реже, люди начинают умирать с голоду. Правда, меня, Хеймитча и Пита это не коснулось. Мама вместе с Сальной Сэй открывает в моем бывшем доме что-то на подобии столовой, кормит и лечит всех обездоленных. Пит печет хлеб, я помогаю его разносить. Теперь, когда лес снова открыт, порываюсь сходить на охоту, но сестра и муж меня не пускают. Забор отстраивают достаточно быстро, около него теперь стоят часовые, но при желании я смогла бы обмануть их и принести голодающим свежего мяса. Не могу больше даже смотреть на сладкое, видимо, во время беременности наелась пирожных на всю жизнь. Хочу на охоту и рагу из белок. Ночами почти не смыкаю глаз, без толку ворочаясь в кровати. Два дня назад заболела Рута. Сначала почти незаметно, просто с утра была капризной и вялой, но к вечеру запылала, как раскаленная на печи сковородка. Есть отказывалась, два раза ее вырвало чем-то зеленым, а надрывной, дикий плач слышал даже Хеймитч. Мама решила, что у малышки так рано начали резаться зубы, но я чувствовала, что у моей дочки животные колики. Ночевать Прим и маму я отправила домой. Утенку завтра нужно идти в школу, а у мамы всегда много дел днем. Они обе должны были выспаться. Мы с Питом на ночь остались в детской. Рута отказывалась спать, ни за что не хотела ложиться в кроватку, и Пит ходил, качая ее на руках, из угла в угол. Следующим утром маме удалось немного сбить жар, она делала холодные компрессы и давала какую-то микстуру, благодаря этому Рута поспала пару часов и даже взяла грудь. К вечеру ее снова вырвало, и начался сильный понос. Я уже не знала, что и думать. Какая болезнь напала на моего ребенка? Простудить мы ее никак не могли, всегда одевали очень тепло, и форточку открытой на ночь не оставляли. Хеймитч предположил, что она подхватила какую-то инфекцию от бродяг из Шлака, которых теперь было в моем старом доме хоть пруд пруди. Вторая ночь прошла еще хуже, чем первая: я втирала в тело Руты лечебную мазь, а Пит снова баюкал. Днем Прим отправила меня спать − я вопила, не желая оставлять дочку, но мама пригрозила мне потерей молока. Мне пришлось сдаться и отдохнуть несколько часов. Пита получилось уговорить только поесть, принять душ и переодеться. Вечером я услышала, как мой ментор звонит Эффи, требуя прислать каких-нибудь лекарств из Капитолия для грудных детей: − Да мне плевать, Эффи, что идет война! Это ребенок двух Победителей. Пусть хоть планолет высылают с докторами, если поезда теперь ходят раз в неделю. В какой-то момент отчаяние вновь поймало меня в свои хищные лапы, я поняла, что Руту спасет только чудо. Сейчас мама купает ее в прохладной воде и дает новую порцию лекарств, на этот раз принесенных Мадж. Пит на грани безумия. С огромными мешками под красными глазами и опухшим лицом он еле стоит на ногах от усталости и недосыпа, но все равно и эту ночь собирается провести в детской. Я трачу на уговоры целый час, а потом волоку его вон из комнаты и кричу, что есть мочи: − Ты немедленно отправишься в кровать, Пит Мелларк, и проспишь до самого рассвета! Иначе сам завтра свалишься от переутомления, а с вами обоими я не справлюсь. Он смотрит на меня долгим печальным взглядом и, наконец, соглашается: − Только несколько часов. Разбуди меня, если что-то изменится, − я киваю, и он уходит. Теперь я одна сижу с малышкой, укачиваю ее до боли в руках, целую, обтираю влажной салфеткой, даю лекарство и напеваю «Песню Долины». Прошу ее поправиться и больше не пугать меня. С первыми лучами солнца жар спадает, спадает по-настоящему, и моя девочка засыпает. Неизвестная болезнь отступает и возвращает мне ребенка. Кладу Руту в кроватку и иду к дверям Пита. Наверное, стоило дать поспать ему еще немного, но я обещала сказать о ее здоровье, а обещания нужно выполнять, во что бы то ни стало. Я никогда не была в его спальне. В первые дни после свадьбы пыталась зайти, но он меня не впустил, а потом и надобности не было: сначала мы не общались, а когда помирились, он приходил ко мне сам. Его комната по величине такая же, как моя, только не зеленая, а оранжевая, как самый прекрасный закат, который мы видели вечером в Тренировочном центре перед интервью. На окнах красивые персиковые шторы, отливающие золотом, простой шкаф с зеркалом, кресло, рабочий стол и большая двуспальная кровать у окна, которое открыто настежь. Подхожу к его постели и опускаюсь на колени. Он спит и улыбается во сне, видно, ему снится что-то приятное. Хорошо, что подсознание над ним сжалилось и не нарисовало очередной кошмар. Внимательно рассматриваю его лицо − во сне он кажется еще спокойнее и моложе. Совсем мальчишка, нет даже девятнадцати, а уже стал мужчиной, сильным и надежным. Со всей лаской, на которую только способна, провожу рукой по его щеке, тонким губам, высокому лбу, касаюсь мягких слегка вьющихся волос. Он не просыпается, только сопит слегка. «Пит, − тихонечко зову , чтобы не напугать. – Бедный, мой бедный! Сколько же ты из-за меня выстрадал? Глупый, глупый Хеймитч попросил, чтобы я подарила тебе каплю любви. А ты ее заслуживаешь целый океан и жену, которая бы тебя боготворила, а не такую как я, черствую эгоистку, которая и отблагодарить тебя по-человечески не может». Глажу по голове и целую в висок. − Китнисс, что-то случилось? Рута? – небесно голубые глаза распахиваются и смотрят на меня с непониманием и страхом. − Нет. Нет, ей гораздо лучше. Он вскакивает с постели и в три прыжка добегает до детской, но в комнату заходит как мышка, бесшумно, почти, как Гейл. − Температура уже невысокая. Она спит, – он легонько касается лба Руты и тут же отворачивается. Я знаю, по его лицу текут слезы облегчения. Теперь настала моя очередь успокаивать и заботиться о нем. Глажу его по плечу и говорю, что теперь все будет хорошо. Сама не замечаю, как оказываюсь в его объятиях, он прижимает меня к себе, и мы стоим, как тогда в поезде, когда уезжали на Квартальную Бойню, а наши слезы смешиваются друг с другом. − Я думал, она не выживет, – произносит он дрожащим голосом, еще крепче обнимая меня. − Как же она умрет, если у нее такой сильный ангел-хранитель, − шепчу я, сжимая его руку. − Я не ангел, − медленно успокаиваясь, произносит он. − Ты лучше. Ты всегда рядом. Окружил нас с Рутой бесконечной добротой, заботой и любовью. Столько делаешь для нас. Мне и ста жизней не хватит, чтобы хоть как-то с тобой расплатиться. − Думаешь, мне нужно сто жизней? Хватило бы и одной, только будь в ней, − и мягкие нежные губы накрывают мои, но я отворачиваюсь и разрываю поцелуй. – Прости, – говорю я и чувствую, как из глаз начинают течь новые слезы. – Нельзя! Я не могу. – Неужели я так противен тебе? – выражение облегчения на его бледном лице вновь сменяется болью, в голосе слышится горечь. – Нет, Пит! Нет, – почти кричу я, хватаясь за его руку, как за спасательный круг. – Ты очень красивый, добрый, самый лучший. – В чем же тогда дело? – Просто я обещала Гейлу, и не могу нарушить своего обещания. – Обещала не спать со мной? – Нет. Ждать его с войны. Он отстраняется, не верит своим ушам и из-за всех сил вглядывается в мое лицо, пытаясь найти подвох, а я готова кричать от отчаяния. Разрываюсь между чувством вины к нему и чувством долга перед Гейлом. Не имею права обманывать ни того, ни другого. – Как же так, Китнисс? Ведь ты же МОЯ жена? – в его голосе столько боли, словно я вырвала его сердце и растоптала. – Прости меня, Пит. Нужно было тебе все еще в ту ночь рассказать. – Лучше б ты тогда выстрелила в меня из лука, – он отворачивается от меня, а я ощущаю кожей, что новая стена непонимания вновь вырастает между нами. – Как мне все исправить, Пит? – Уже никак. Ты ведь все для себя решила. Уходи, Китнисс! Иди спать. Заливаясь слезами, несусь в свою комнату. Не могу дойти до кровати, падаю прямо на пол и начинаю бить себя руками, стучу кулаками по ковру и рыдаю в голос. Дура! Идиотка, какая же я идиотка! Зачем я ему это сказала? Вот так решила отблагодарить за всю любовь и доброту. Как же я себя ненавижу! Жить не хочу после этого. В полдень исчезаю из дома, прихватив с собой Руту. Не могу смотреть Питу в глаза – прячусь у мамы. Не знаю, что дальше делать. Как жить? Сейчас все будет неправильно. Превращаюсь в героиню из романа Делли: и муж, и любовник. Точнее не муж, и не любовник! Оба дороги, но по-разному. Перед обоими виновата, обоим чем-то обязана, обоим причинила боль. Еще две недели живем как в аду. Опять молчим, больше не ужинаем вместе, не смотрим телевизор, в детской бываем только по одному. Сейчас я сбегаю из дома, навещаю родителей Карли и Терри, помогаю маме со столовой. Пит скучает по малышке, приходит за мной каждый день в восемь, и с однообразной фразой: «Китнисс, уже поздно, пора вам с Рутой домой», – забирает в наше тоскливое жилище. Ночью меня преследуют кошмары, в которых Пит и Гейл мертвы, а я остаюсь одна. Мама и Прим вновь начинают переглядываться тревожными взглядами, и как-то раз Прим, усадив меня в кресло, начинает меня расспрашивать о случившемся: – Что происходит, сестренка? – ласково спрашивает она, гладя меня по волосам. – Все хорошо, Прим, – говорю я, вытирая подступившие слезы. – Неправда. Что произошло в ночь, когда шахтеры ушли на войну. – Ничего. Просто я боюсь за Гейла. – А Пит? – А Пит как всегда боится за меня. Прим качает головой, она не верит, но дальше не расспрашивает, прижимая меня к себе, пока я не выплакиваю все свои слезы. На следующий день по телевизору я вижу агитационный ролик, в нем снимается Финник Одэйр. Он призывает людей не сдаваться, взяться за оружие и рассказывает некоторые секреты президента Сноу. Тот торговал телом красавца - победителя и морил ядом своих конкурентов. Пит с черной завистью смотрит на Финника, и от такого взгляда мне становится жутко. Странный человек по имени Боггс появляется через два дня. Это настоящий солдат, надежный и непробиваемый. Он приходит в наш дом с посланием от Альмы Койн. – Кариолан Сноу устроил настоящую охоту на победителей. Четверо уже присоединились к нам. Трое убиты. Вы, миссис Мелларк, принесли ему больше всего проблем. После вашего поступка с ягодами начались первые вспышки неповиновения. Ваш муж тоже не оставался безучастным, благодаря его заявлению о ребенке, Капитолий встал на дыбы, и Квартальную Бойню пришлось перенести. К словам мистера Мелларка люди прислушиваются, ему хочется верить. Удивляюсь, как вы еще целы. Но это ненадолго. Думаю, пока Сноу просто выжидает. Президент Дистрикта - 13 предлагает вашей семье, мистеру Эбернети и вашим родителям политическую защиту. В обмен на это вы оба должны стать символами борьбы против Капитолия. Сойка-пересмешница и Идейный вдохновитель, как всегда вместе. Здесь вам больше нельзя оставаться, в тринадцатом вы найдете новый дом. – А что другие жители этого дистрикта? – спрашивает Пит. – Если военные действия развернуться здесь, мы их не оставим. Ведите активную пропаганду, мистер Мелларк. Убедите как можно больше людей присоединиться к нам. – Я сделаю все, что в моих силах. Но Китнисс нужно спрятать. У нас маленький ребенок. В военных действиях моя жена участвовать не будет. – Думайте, мистер Мелларк. Планолет за вами прилетит завтра на рассвете. Соберите народ. Альма Койн примет любого. Ах, да, Китнисс, – Боггс снова обращается ко мне. – Гейл Хоторн передавал Вам привет. С ним все в порядке. Из него получился идеальный солдат: усердный, сильный и умный. Мы очень на него рассчитываем сегодня. «Значит, Гейл жив», – произношу я одними губами, когда посланник скрывается за дверьми. Но счастье от этой новости меркнет быстро. Пит согласился участвовать в военных действиях. – Ну, и что это было? – гневно спрашиваю я. – Решил все-таки воевать. Ты же не веришь в исход этой войны. – Хеймитч верит. И, кажется, у них появился шанс. Перемирия уже все равно не будет, – серьезно говорит Пит мне прямо в глаза, а потом вдруг обхватывает голову руками. – Все равно так, как мы живем, жить нельзя. Я стараюсь понять его, но не могу. Кого он опять имеет в виду: народ Панема или нас с ним. – Какой бы ни был исход войны. Жив я останусь или нет, – мой муж делает паузу, словно собирается с мыслями. – Я тебя отпускаю. Ты свободна. Можем прямо в Дистрикте-13 подписать все бумаги. Тем более, что Гейл там и скоро станет героем. А я больше не могу. Наверное, я очень слабый: у меня все силы закончились. Устал стучаться в закрытую дверь, раз за разом, получая ей по голове. Хватит. Живи, как хочешь и с кем хочешь, Китнисс. Если бы сегодня Боггс не пришел, я бы все равно завтра отправил тебя к маме и Прим, а сам бы пешком пошел в тринадцатый. Тогда бы даже, может быть, и чернила не нужно было тратить на наши бракоразводные документы. Молчу. Не могу говорить. Раскалываюсь надвое от боли и отчаяния, но слова не идут с языка. Пит тоже меня оставляет. Он уже давно это придумал и речь заранее подготовил. – Я пытался, правда, пытался. Делал все что мог: ждал, помогал, любил. Но… Насильно мил не будешь. Мне давно уже нужно было это понять и отпустить тебя к нему. У вас с ним дочь, и ты любишь его. − Пит, я тебя умоляю! − Не надо, Китнисс, − он взмахом руки останавливает меня. – Лучше не отрицай. Я не один раз видел подтверждение этому. Ему всегда все было можно. А мне нет. Ты не представляешь, что это такое: лежать с тобой ночью в кровати, когда ты обнимаешь меня, прижимаешься всем телом, и не иметь возможности, – он касается большим пальцем правой руки моих губ, − даже поцеловать тебя. У нас были тысячи поцелуев. И ни одного настоящего. Без камер. Ты всегда целовала меня, потому что так было нужно, а не потому что хотела. Мы женаты десять месяцев, и ни разу не были близки. Я молчу. Не перебиваю его. Пит никогда не говорил со мной о таких вещах. Не перебиваю, просто слушаю. Надеюсь, что он выскажет всю сердечную боль и успокоится. − У меня хоть и нет одной ноги, но я остаюсь мужчиной и имею определенные потребности. Но мне нельзя до тебя дотрагиваться. Конечно, я бы смог скоротать пару вечеров с какой-нибудь девчонкой из Шлака. Сама знаешь, можно подобрать с десяток таких, что торгуют собой за кусок хлеба. Но я не хочу так. А ты не хочешь меня. Не хочешь, потому что не любишь. − Позволь мне быть рядом, − шепчу я и чувствую, как предательски текут слезы. Но он не верит. После всего, что я наделала, никто бы не поверил. − Зачем? Ты будешь свободна. Выполнишь свое обещание. Мне ты слова не давала. Брачная клятва не в счет. Наш брак так и остался фиктивным. Будь счастлива, Китнисс. А я уеду, и будь что будет. Мне уже все равно. Самые счастливые моменты моей жизни связаны с тобой, но им уже не повториться, а других не будет. «Самые счастливые моменты связаны со мной, – мысленно произношу я: – Сколько их было? Десять, двадцать, сто? И самые ужасные, самые горькие тоже со мной связаны. Их тысячи!». Вдруг включается телевизор. Я вижу второй дистрикт. Он не такой как наш, он ближе к Капитолию. Там люди не умирают от голода. Там высокие современные дома. Там готовят миротворцев. А еще я вижу Сноу. – Жители Панема! Неужели вы, правда, думаете, что сможете завоевать Капитолий? Сегодня в Дистрикт – 2 была послана спецгруппа, – старая змея улыбается. – Кучка детей, которым еще жить и жить. Зачем? Они хотели взорвать железнодорожный туннель, чтобы захватить военную базу. Неподготовленные и слабые. Альма Койн отправила воевать детей. Чем же ее стратегия лучше Голодных игр? Их тела навсегда останутся лежать под стенами Дворца правосудия. В эфир транслируют видео, и я замечаю обстрел с планолетов, ловушки, огонь, взрывы и группу солдат. Солдат из тринадцатого не более десяти, и их гонят как диких собак к какому-то зданию. Они в замешательстве. Я не знаю там никого. Хотя нет. Один мне кажется знакомым. Высокий, красивый, с темными волосами. Как к лицу ему военная форма! Он забегает туда последним, а через минуту здание рушится… « Гейл!», – кричу я и падаю без чувств. Когда я прихожу в себя, Пит стоит надо мной на коленях и подносит к моему носу ненавистный нашатырь. В его глазах жалость. Он уже все понял. Догадался вместе со мной. По телевизору играет гимн Панема, и вижу лицо Гейла Хоторна из Дистрикта-12 на весь экран. Сегодня он стал погибшим трибутом в войне против Капитолия. С трудом поднимаюсь, отказываясь от руки Пита, и бегу в свою комнату. Падаю на пол и опять начинаю биться в истерике: «Как же ты мог, Гейл, оставить меня?! Ты же обещал вернуться! Ты должен был жить!» − ору я во все горло, как будто это поможет ему воскреснуть. Оплакиваю не любовника, а лучшего друга, но боль от этого меньше не становится: «Зачем ты ушел? Почему умер?». Слезы, как кислота, обжигают лицо и руки и неиссякаемой рекой текут из глаз. Шатаясь, как пьяная, иду в детскую к Руте. Моя дочь хранит в себе его частичку. Посмотрю на нее и увижу Гейла. Прижимаю Малышку к груди и заглядываю в ее глаза, но вместо хмурого осеннего неба в них бескрайняя апрельская синева. Глупая, глупая Китнисс, так мечтавшая в последние месяцы беременности, чтобы у ее дочери были голубые глаза! Хотела сделать подарок Питу за всю его боль и страдания. В благодарность за то, что он сделал для меня, за то, что смог простить. Где-то глубоко внутри я хотела, чтобы это был его ребенок. Как же я радовалась тогда! Голубые глаза, которые передались Руте от мамы, роднили мою дочку с Мелларком, тешили его самолюбие, позволяли создать иллюзии о том, что они, действительно, отец и дочь. Это стало настоящим чудом. Сегодня я плачу за это «волшебство», и цена его велика. Мне больше никогда не увидеть красивых серых глаз Гейла Хоторна. Обливаясь слезами, я впервые обращаюсь к Руте с просьбой: − Знаешь, сегодня умер твой папа! Нет, не веселый и добрый голубоглазый Пекарь, от которого пахнет ванилью, и которому ты все время улыбаешься беззубой улыбкой. А твой настоящий отец. Прямолинейный и жесткий охотник Гейл Хоторн, – малышка смотрит на меня серьезным и понимающим взглядом, но не хочет плакать вместе со мной, – а я утираю соленые капли и продолжаю: – Может быть, когда ты подрастешь, твои глазки станут серыми? Ощущаю тяжелый вздох и замечаю в зеркале лицо Пита. Как же я не услышала его шагов? В глазах стоят слезы. Он понял все от первого до последнего слова! Закрывает дверь и уходит. Убегает вниз по лестнице. – Пит, – кричу я и, задыхаясь, бегу следом. Что же я наделала?! Не должна была! Но уже поздно. Я только спускаюсь с лестницы, а он уже открывает двери. В проеме дверей мы замечаем, как с неба градом падают бомбы. Пожар, взрывы и крики людей, земля залита кровью, несколько человек корчатся от боли. – Беги, Китнисс, – кричит мне Пит. – Хватай Руту и беги к лесу. Я помогу твоей маме и Прим. – Пит, я пойду с тобой. – Нет времени, уходи. Бежать?! Не знаю куда. Если бы был жив Гейл, он бы помог. Он всегда знал, что делать. Пит говорил о лесе. Гейл любил лес. Луговина! Нужно всех собрать там. – Луговина, Пит. Нужно туда отправлять людей. Там есть озеро. Пит коротко кивает. Услышал ли или просто сделал вид? Я бегу и пытаюсь собрать людей. – Луговина. Лес, – кричу я. Кругом огонь, стоны, кровь, разорванные тела. Но кто-то доходит. Таких немного. Но все же уцелевшие есть. Отчаянно ищу маму и Прим. И Пита. – Прим? – истошно кричу я, а Рута разрывается от плача. – Мама? Пит? – Твоя мать и сестра уже развернули пункт первой помощи. Они у самого озера, – отвечает мне убитым голосом Хейзел. Рори, Вик и Пози вместе с ней. Нет только Гейла. – Твой муж помог нам. Он пришел за нами в Шлак, который был уже практически полностью уничтожен. Твой муж - герой, он вытаскивал людей из-под обломков. – Он здесь? – Я не видела. – Пит? – снова зову я. – Вы не видели моего мужа, – обращаюсь я к тем, кто знал его. Но они лишь мотают головой. Внезапно кто-то хватает меня за руку. Я останавливаюсь и узнаю Хеймитча. – Слава Богу, – крепко обнимаю его. – Ты знаешь, где Пит? – Ты что сказала ему? – мой наставник спрашивает жестко и даже не касается меня. – Ты что наговорила ему, я тебя спрашиваю? – кричит он, и мой мир замирает. – Пит жить не хочет. – Я… Я…– не могу вымолвить даже слово. – Сказала, чтобы умер он, вместо Гейла? Да. Именно это я ему и сказала. Другими словами. Но смысл этот. – Китнисс, – я поднимаю глаза и замечаю младшего брата Карли. Он чуть старше Прим и жутко напуган. – Что, малыш? – опускаюсь перед ним на колени и прижимаю к себе. – Мама послала к тебе. Недалеко от меня взорвалась бомба, Пит успел закрыть меня собой. Нас отбросило далеко. Я упал на него. Сначала ничего не понял. Я плохо слышу. Я звал его. Пытался тащить. Он так помогал нам. Но у него глаза были закрыты, – голос у мальчика дрожит, а на глазах появляются слезы. – Он дышал? Дышал? – спрашиваю я, в истерике начиная трясти ребенка. – Я не знаю. Он не двигался. У меня получилось, а он не шевелился. Я испугался. Я бросил его там. Прости… – Хеймитч, – надо идти. Нужно отыскать его, – воплю я. - Нужно помочь! – Поздно, солнышко! Выбор сделан. Я хочу, чтобы все было сном. Моим самым страшным кошмаром, а не реальностью, в которой я потеряла обоих. Но, наверное, я не сплю.