Настоящий отец моей дочери

Сижу прямо на земле, прислонившись спиной к холодному камню, и прижимаю к себе спящую Руту. В душе жуткая боль. Непереносимая, давящая, которая сжигает изнутри. Кажется, что в груди пробили дыру, а затем в это отверстие просунули раскаленные до красна стальные щипцы и сжали ими мое сердце. Отчаянно хочу заплакать, слезы бы смогли облегчить эту боль, хотя бы часть ее вышла вместе с соленой влагой. Но слез нет. Их все я выплакала во время беременности и после, когда прощалась с Гейлом, переживала за больную дочь, страдала из-за смерти лучшего друга. И так хотела, чтобы они кончились… Бойся своих желаний – они могут исполниться! Когда-то на играх ожоги на моей ноге облегчила прохладная вода, сегодняшнюю рану в моем сердце не залечит даже это. Уже середина мая, и Луговина полностью покрылась зеленым ковром из молодой травы и ярких цветов. Но нынешняя ночь почему-то выдалась холодной. На мне только черные штаны, домашние тапочки и зеленая хлопковая рубашка, она очень нравилась Питу. Холода не чувствую, сейчас я вообще ничего не чувствую, но вижу, как оставшиеся в живых люди садятся в кучки, разводят костры и жмутся друг другу, чтобы согреться. Мама и Прим далеко, с ними все в порядке, но отдыхать им некогда – раненых слишком много. Хеймитч сидит в пяти метрах от меня, но даже не смотрит в мою строну. Час назад он где-то нашел шерстяной плед и протянул его мне сухо, без единого словечка. Я укутала им Руту. Боюсь за свою дочь, она разрывалась от криков, когда грохотали и взрывались бомбы. Паника, пожар и шум взрывов могли серьезно напугать ее и отразиться на психике. Не хочу, чтобы моя дочь росла пугливым, заикающимся ребенком, которого так же как меня будут по ночам мучить кошмары. Вдруг на мои плечи ложится что теплое, оглядываюсь, чтобы понять что это такое, и встречаюсь с небесной синевой глаз. – Ты вся дрожишь, дочка! – ласковым голосом говорит мне мистер Мелларк, аккуратно застегивая на мне свою куртку. Она мягкая и пахнет ванилью, также как пахли вещи Пита. – Спасибо, – шепчу я и чувствую, что и впрямь становится легче. Видно, я, действительно, заледенела. – Дай-ка мне внучку, я ее подержу. Ты, наверное, и рук не чувствуешь? Я нехотя передаю ему Руту и посильнее заворачиваюсь в куртку. От того что родной отец Пита сидит рядом со мной, а его одежда согревает меня, на душе почему-то становится еще тоскливее. – Простите. Простите, что не уберегла Вашего сына, – говорю я срывающимся голосом. – Не говори так, дочка! Ему бы это не понравилось. Он так тебя любил! – А ваша жена и старшие сыновья? Они где-то поблизости? – Они далеко, под обломками пекарни, – тихим голосом сообщает мне свекор. – Они остались, а я ушел. Уж очень мне хотелось повидать Пита и внучку. Я ведь звал их с собой! Даже поругались. Она ни за что не захотела и им не позволила. Сама знаешь – какая была, – на последней фразе он даже повышает голос, но затем вновь становится спокойным, словно, придерживаясь негласного правила: о мертвых либо хорошо, либо ничего. – Да и работы много было. Только вчера муку привезли. В пекарню попала вторая бомба, в дом мэра Андерси - первая, – при упоминании этой фамилии у меня больно сжимается сердце, теперь без боли я даже дышать не могу, а мистер Мелларк отрешенным голосом продолжает: – Я все это видел своими глазами. Огонь и бегущих людей, многие из которых падали замертво, разорванные снарядами или оставались погребенные под постройками. Кто-то крикнул мне, чтобы я шел сюда. Мне, кажется, это был мой младший сын, но я не уверен. Долго искал вас, а потом Хеймитч сказал мне, что и Пит тоже погиб, – я вижу как по его морщинистому лицу катятся слезы, и с того момента начинаю ему завидовать. Он хотя бы может плакать. Сижу в ступоре и не могу пошевелиться, а он вдруг обнимает меня и прижимает к себе, целуя в макушку, как тогда на вокзале. – Мне очень жаль, – сконфуженно выдавливаю из себя три ничем непримечательных слова. – Теперь только ты да Рута у меня остались. Не могу смотреть ему в глаза. Только не сейчас, слишком тяжело видеть такую знакомую синюю радужку. Перевожу взгляд и отчетливо начинаю слышать сдавленные глухие рыдания. Это плачет Мать, оплакивает смерть любимого сына. Хейзел. Она должно быть рыдала и раньше, просто я не замечала. Какого труда ей стоило держаться тогда, когда они только пришли на Луговину, спасаясь бегством от бомб, разрушений и пожара? Но она такая: сначала спасает живых детей, а затем плачет по мертвым. Хейзел убита горем. Гейл был не просто ее ребенком, он стал ее опорой, стержнем, кормильцем в семье. Четырнадцатилетний мальчик заботился о младших так, как порой не смог бы взрослый мужчина. Гейл жертвовал собой ради братьев и сестрички, голодал, чтобы ели они, записывал свое имя, продавая собственную удачу и получая при этом лишний шанс поучаствовать в кровавой резне Голодных Игр, лишь бы они имели самое необходимое. Малышка Пози гладит мать по голове, рассудительный Вик умоляет успокоиться и протягивает бутыль с водой, Рори, который теперь стал старшим, обещает ей помогать во всем и взять шефство над маленькими. Она не слышит, повторяя только: «Гейл. Гейл!». В метрах десяти от них в позе, подобной моей, сидит Мадж. Она не захлебывается слезами, как большинство людей на Луговине. Взгляд ее задумчив и далек, а выражение лица совершенно отрешенное. Она обхватила себя руками, качается и поет себе под нос какую-то песню. На ней черное кашемировое пальто. И когда успела одеться? На коленях у нее лежит букетик засохших белых цветов. Приглядываюсь и узнаю. Подснежники, те самые, которые полтора месяца назад подарил Гейл. Она сохранила их и даже сюда принесла с собой. Люди во время бедствий всегда спасают самое дорогое. Для одного это коробка с драгоценностями, для другой – засохшие подснежники. Легкий ветерок играет с ее волосами, я присматриваюсь и замечаю седую прядь волос, выбившуюся из прически. Как же так, Мадж ведь только восемнадцать? Провожу рукой по голове – она, наверное, седая как у старухи. – С твоими волосами все в порядке, – шепчет мне отец Пита. Ты сильнее нас всех – все выдержишь. – Мадж, – говорю я. – Вы сказали, что в ее дом попала самая первая бомба. – Ее спасло то, что она выбежала из дома за несколько минут до их сброса. Я видел ее. Бежала в Шлак. Наверное, к Хейзел. От слез не видела дороги, падала и поднималась снова. Знает ли она о смерти родных? Словно помешалась. Сюда ее привел средний сын Хоторнов. Хотя, наверное, теперь старший, – последнюю фразу он говорит с горьким сожалением. – Ты знаешь, что она любила его, твоего кузена? – Знаю. – Я часто замечал, как она смотрела на него у нас в пекарне, когда они оба приходили за хлебом. Знаю, что он имеет в виду. Помню, видела. Взгляд путника, блуждающего по пустыне, который наконец-то нашел воду. – А он не обращал на нее никакого внимания, – вздохнув, произношу я. – Может, и обращал. До нее можно докричаться только одним способом – забрать цветы. Они ей очень дороги. Без них девочка начинает заливаться слезами. Наверное, это он подарил, прежде чем уйти. У нее от этого парня остались только подснежники. Тебе повезло больше. Напоминанием о Пите будет Рута, – Мистер Мелларк с нежность целует моего ребенка. Снова отворачиваюсь от него. Слишком стыдно. Хоть бы совесть замучила меня до смерти. По сравнению со мной Мадж богачка. У нее от Гейла есть букетик засохших цветов. У меня от Пита нет ничего. Даже обручальное кольцо осталось дома на полочке. – Думаете, она поправится? – с надеждой спрашиваю я. – Не знаю. Что-то подобное я уже видел. Она не оправилась и через несколько лет после смерти мужа, – задумчиво произносит он. – А барьер между городскими девушками и юношами из Шлака не так уж велик, раз так часто первые начали влюбляться во вторых. – Эй, Метью, собирайся-ка. Кажется, они уже убили всех, кого нужно было, и прекратили бомбить, – голос Хеймитча звучит сверху. Похоже, он давно уже стоит над нами и слушает разговор. – Я тут видел Райли, он не против помочь. Пойдем, поищем твоего сына, не хочу, чтобы он сгнил, как собака, а потом его останки бросили в братскую могилу. Хоть похороним по-человечески. – Хеймитч, – говорю я и чувствую, как предательски дрожит мой голос, а ментор делает вид, что не слышит меня. – Хеймитч, – говорю я настойчивее: – На рассвете прилетит планолет и заберет нас в тринадцатый. – Ты откуда знаешь? – холодно спрашивает меня Эбернети, прожигая злобным взглядом. – К нам вчера приходил Боггс – солдат из Дистрикта-13. Он обещал дать нам защиту в обмен на помощь в пропаганде против Сноу. Пит согласился, а меня и Руту предложил спрятать. – А, так бомбы – это вроде как фейерверки в качестве привета от Сноу? Он решил нас попугать. Не удивлюсь, что в вашем доме была прослушка. Убил еще одного Победителя и несколько тысяч посторонних. Ладно, Метью, идем. – Хеймитч, – почти молю я. – Позволь мне помочь. – Да ты и так помогла, что сил просто нет. И это я сейчас не про Сноу. Брови у мистера Мелларка ползут высоко вверх, но он слишком деликатен, чтобы что-то спросить, поэтому просто поднимается, отдает мне Руту и идет за моим наставником. Я гляжу на начинающийся рассвет. Небо потрясающего ярко оранжевого цвета. Пит любил закат, но почему-то мне кажется, что сегодняшний рассвет ему бы тоже понравился. Пит! Как же хочется мне закричать твое имя. Прости меня, за то, что не ценила тебя при жизни, не встретила с тобой ни одного рассвета! То есть только один, когда мы стояли у кроватки Руты, вспоминая дикий кошмар о Жатве, на которой вытащили ее имя. Если бы можно было все изменить… Начать заново. Будто и не было всего предыдущего года. Я бы той ночью не пошла домой: я бы отправилась к тебе… Рута начинает возиться у меня на руках. Проснулась. Мокрая. Хочет есть. Смотрю в небесно голубые глаза, и понимаю, какую глупость совершила. – Даже не думай менять цвет глаз, – строго говорю я и слышу звук приближающегося планолета. Кажется, я сделала свой выбор. Жаль только, что уже слишком поздно.