Настоящий отец моей дочери

На непоколебимом лице Боггса на миг проступает сочувствие, но потом оно вновь становится решительным. Этот человек принципиален, он всегда строго следует приказам. − Мне очень жаль, миссис Мелларк, но ждать в этой ситуации – слишком дорогое удовольствие. Очень много раненых, которым необходима медицинская помощь. Люди устали, напуганы, хотят есть. В лагере много детей – им тоже нужна помощь. При всем уважении к вашему горю я не могу замедлить транспортировку уцелевших. За мистером Эбернети, вашим свекром и его друзьями прилетит другой планолет. Я уже связался со штабом. Не знаю, поместятся ли все в этот, так что второй заберет оставшихся. В первую очередь забираем тех, кто особенно сильно пострадал при бомбежке, ну и, естественно, женщин с маленькими детьми, − он взглядом показывает на Руту. − Я останусь здесь и подожду Хеймитча. Полечу со второй партией, − скрипя зубами, говорю я, из-за всех сил укачивая Руту. Она опять заливается громким плачем. Ни кормление, ни смена пеленок, ни моя колыбельная не могут ее успокоить. Она хочет к Питу. А этого ей дать я не могу. − Китнисс, − до меня доносится ласковый голос Прим. – Ты должна лететь сейчас. Руте и тебе нужна помощь. Чистых пеленок больше нет. Ты должна хоть что-то поесть и отдохнуть. На тебя и так слишком много свалилось в последнее время. Подумай о дочке. − Я должна его увидеть. Попрощаться, − шепчу я, чтобы слышал только мой Утенок. – Мне нужно кое-что сказать ему, то что не сказала при жизни. − Ты скажешь, Китнисс. Обязательно скажешь, − сестра обнимает меня и забирает Руту. Не проходит и двух минут, а мой безумно вопящий ребенок затихает. − Вот видишь, ты вся на взводе. Твое состояние передается и малышке, поэтому она плачет. Отворачиваюсь от сестры. Глаза жжет ужасно, но слез по-прежнему нет. Какая же я бестолковая! Нужно было пойти с Хеймитчем, наплевать на то, что он там думает, и пойти. Еще раньше, как только узнала. Возможно, тогда еще можно было чем-то помочь… Молча иду к планолету. Вижу, как транспортируют раненых. Помогают практически все, у кого целы руки и ноги, и кто может передвигаться. Я не могу – сил нет. Кажется, что часть меня умерла вместе с ним. Сейчас не подниму даже котенка. Замечаю впереди себя идущую Хейзел. Одной рукой она крепко держит ладошку малышки Пози, другой обнимает за талию Мадж. Вик и Рори помогают особенно тяжелым. Дочка мэра не видит дороги, спотыкается почти на каждом шагу и опять что-то напевает. Взгляд ее туманен и печален, похоже, мыслями она далеко отсюда. Теперь у нее собственный мир, в котором наверняка жив Гейл. Завидую ей. Почему я не помешалась? Вспоминаю Руту и Прим – только они удерживают меня от этой пропасти безумия. Закрываю глаза, едва успев сесть в планолет. Спать не могу. Слышу, как веселится Пози и еще несколько здоровых детей, наблюдая полет. Меня уже ничего не радует. В какой-то момент заставляю себя посмотреть в окно. Дистрикт-12, разрушен и сгорел дотла. Цела только Деревня Победителей. Спасибо, Сноу. Намек понят: участвуйте и побеждайте в Голодных Играх и никогда не покидайте своих домов. В Дистрикт-13 прилетаем через час, он находится под землей и похож на казарму, но медицинское оснащение и военная база там не хуже, чем в Капитолии. Нас ведут мимо больничного отсека: стены, палаты, простыни – все такое белое, что даже глаза слепит. Врачи сейчас должны заняться ранеными и осмотреть детей. Сама я к ним не пойду. Мое тело пожар и бомбы не достали, а израненную душу им вылечить не под силу. Пусть осмотрят Руту. Боюсь, что она простудилась и сильно напугана. Теперь ее несет мама, которая вместе с Прим идет рядом со мной. Немного сзади Хейзел и Мадж, затем все остальные, кто может ходить. Тяжело больных развозят по палатам. Внезапно мне преграждают дорогу. − А вот и наша огненная Китнисс! Давненько тебя ждем! А где твой обожаемый муж? – Финник Одейр стоит передо мной собственной персоной и улыбается во все тридцать два зуба. Из-за его могучей спины выглядывает милая рыжая головка. Приглядываюсь и узнаю ее – Энни Креста, та самая истеричка, которую на прошлой Жатве заменила Мэгз. − Мой муж умер. Дистрикт стал руинами. Я больше не огненная девушка. Огонь внутри меня смешался с пожаром от бомб и сжег мои крылья. Я не птица, даже не бабочка, просто букашка, − говорю я ему без малейшей тени улыбки, и вижу, как мрачнеет его лицо. Он мгновенно отходит в сторону и уступает мне дорогу. Справа от меня открывается дверь в большую палату, туда заносят четверых раненых. Палата почти пустая, занята лишь одна кровать. Бросаю на ее постояльца беглый взгляд. Красивое бледное лицо, обрамленное темными волосами, кажется отдаленно знакомым. − Гейл, − слышу я мелодичный голос Мадж. Теперь она узнала бы его из тысячи. Девушка срывается с места, бежит к нему и падает на колени. Обливаясь слезами, она берет его за руку и подносит к губам. – Теплый, живой. Ты живой! − Сыночек, − не проходит и десяти секунд, а Хейзел уже сидит рядом с Гейлом с другой стороны кровати и гладит по голове. Гейл жив! Он все-таки сдержал свое обещание. Делаю глубокий вдох и замираю. Но я видела, что здание, в которое он зашел, обвалилось. Как его вытащили, как смогли спасти? − Это твой кузен, да? – осторожно спрашивает Финник. − Да. Мы думали, он умер. Видео из Капитолия. − Это был монтаж с целью напугать, чтобы к повстанцам прекратили присоединяться добровольцы. Хотя Сноу, действительно, некоторое время думал, что они погребены под обломками дома. Но ребята успели выбраться раньше, там, оказывается, был туннель. Они взорвали гору, и второй теперь тоже с нами. Правда, их там обстреляли. У этого парня большая кровопотеря. Но врачи говорят, что он будет жить. Он сильный и очень хочет жить. Видно, намеревается к кому-то вернуться или уже вернулся, − Финик с улыбкой показывает на плачущую Мадж, а я все еще не могу поверить в то, что слышу и вижу. Гейл жив. Это счастье! Из-за всех сил хочу порадоваться этому, но не могу. Горе от смерти Пита прожигает меня насквозь, не дает даже дышать спокойно. Хеймитч бы сказал: « Иди дальше, солнышко, все вакантные места заняты. Останься верной хотя бы памяти о Пите». Голова раскалывается от боли, сердце разрывается на тысячу кусков. Следую совету – отворачиваюсь и бреду по коридору, словно тень. Удаляюсь и кричу на ходу: « Когда он очнется, сообщите мне. Хочу поговорить с ним». Могу поспорить, что ни Хейзел, ни Мадж в эту минуту меня не слышат. Искренне надеюсь, что мою просьбу на заметку себе возьмет «первый красавчик Капитолия». − Пожалуй, тебе лучше не ждать, − мягко говорит мне Прим. − Давай ты отдохнешь, а я сама позабочусь о Руте и покажу ее врачам. − Ее скоро нужно будет кормить. − Принесу, как только проголодается. Нехотя киваю и дальше иду по серым коридорам с какой-то незнакомой женщиной. Она старается быть приветливой и дружелюбной, говорит, как здесь хорошо, и как мне все понравится. Мне хочется, чтобы она замолчала и оставила в покое, поэтому, как только мы доходим до мрачной комнаты с тремя кроватями, я забираюсь на одну из них и закрываясь с головой одеялом. Она еще некоторое время стоит на пороге, а потом, пожелав мне хорошего отдыха, неспешно прикрывает дверь. Закрываю глаза и пытаюсь уснуть. Не боюсь даже кошмаров: ни один из них не сравнится с моей сегодняшней жизнью. Я, Китнисс Мелларк. Мне восемнадцать лет. Я победила в семьдесят четвертых Голодных Играх. Благодаря моей беременности на год перенесли Третью Квартальную Бойню. Президент Сноу ненавидит меня. Он приказал уничтожить мой родной дистрикт. Вчера погиб Гейл, и Пит тоже. Я потеряла обоих. Но мой друг выжил, только мне с ним теперь нет места. Я отравила жизнь Питу, я его погубила… Часа через два до моего уха доносятся торопливые шаги по коридору, которые прерывают ход моих мыслей. Кто-то идет ко мне. Должно быть, это Прим или мама несут Руту. Нет, не они: поступь слишком тяжелая. Никого не хочу видеть! Пусть уйдут! Пусть оставят меня в покое! − Он жив, солнышко! – даже через одеяло, закрыв уши руками, слышу ласковый голос Хеймитча. − Я знаю. Видела совсем недавно. Около него Хейзел и Мадж. Мне там пока делать нечего. − Да ты что! – удивленно-наигранным тоном говорит мне Хеймитч. – Странно даже, что могут делать возле Пита моя домоправительница и дочка мэра? Смысл его слов долго доходит до моего потрепанного сознания. Вылезаю из-под одеяла и осматриваю его долгим внимательным взглядом. Издевается что ли? Хочет наказать, сделать еще больнее? Может, он помешался, когда увидел и хоронил мертвого Пита. Нет. Лицо спокойное, в глазах ни капли безумия, более того в них подлинная ласка и радость. Так он смотрел на меня, когда перенесли Квартальную Бойню. − Я не шучу. Твой муж жив! – говорит он серьезным, решительным голосом. − Но как? − У него сильная контузия, да и удар о землю был не слабый. Переломы и сотрясение. Много ожогов. Несколько дней будет без сознания, но Боггс говорит, что врачи здесь, что надо, так что скоро наш малыш пойдет на поправку. − Где он? − В больничном отсеке, конечно же. Не в двенадцатом же я его брошу? Последняя палата прямо по коридору. В одно мгновение срываюсь с места и выбегаю из комнаты со скоростью, на которую только способна. Хеймитч едва поспевает за мной. Сердце отбивает не меньше ста двадцати ударов в минуту, мозг плавится. Я должна быть рядом с Питом. Добегаю до нужного места, дергаю ручку двери и… Закрыто. − Это реанимация, солнышко. К нему пока нельзя. Слишком слаб, − Хеймитч говорит по-доброму, но я все равно злюсь. Он видел Пита, а я нет. Несправедливо. – Для родственников есть специальное окно. Ты можешь посмотреть на него, − Эбернети осторожно берет меня за талию и подводит к почти полностью стеклянной стенке. Я вижу Пита. С закрытыми глазами, бледный как смерть, перебинтованный как мумия. Во рту дыхательная трубка, к руке подключена капельница, позади множество пищащих приборов, один из них показывает ритмы его сердца: неровные, скачкообразные, еле заметные. − Когда нас сюда привезли, сердце у него опять остановилось. Ладно, врачи вовремя подоспели. Шарахнули током и сюда. Главное, живой. − Когда он очнется, все будет по-другому. Теперь моя очередь заботиться о нем. − Определилась, значит? − Определилась, − одними губами шепчу я, но Хеймитчу это уже не нужно, он и так все понял. − И года не прошло. И почему им обоим нужно было умереть, чтобы ты поняла, что к чему? Сама не знаю, как не разгадывала таких простых вещей. Гейл – самый лучший друг, брат, а Пит, он как кислород. Без него я умру. − Лишь бы он простил меня. И принял обратно. − Постараться придется, − на несколько мгновений Хеймитч как будто задумывается говорить или нет, но потом все-таки решается. – Он звал тебя, как тогда на играх, у реки. − Что? – не понимаю я. − Мы ведь думали, что он покойник. Его землей присыпало, потому и не сгорел. Я не слышал сердце, наверное, билось очень тихо, или просто не верил. А он вдруг произнес твое имя. Не свожу глаз с Хеймитча, и чувствую, что вновь обретаю восхитительную способность плакать. − Видела бы ты его отца – рыдал, как ребенок. Да, и я, признаться, тоже не очень-то сдержался. Привязался я к вам, а вы неблагодарные. Особенно ты! – заканчивает мой ментор. − Я постараюсь все исправить. − Приложи все силы. С Хоторном что делать будешь? – в последней фразе вновь сквозит ехидство. − Не знаю. Потом решу. − Нет уж, ты сейчас решай. Один раз уже потом нарешала. − Отстань, Хеймитч, − грубо говорю я. − Поторопилась ты, девочка, с обещанием. − Поговорю с Гейлом, когда очнется. Когда немного окрепнет. Знаю, что причиню боль, но другого выхода нет. Постараюсь все объяснить. Только вот он не поймет и не простит. − Ну, формально, ты его дождалась и даже к нему приехала, − глаза ментора лукаво поблескивают. – Так что все, как обещала. − Иди, проспись, Хеймитч! − Кстати, забыл сказать. Видел, эту девчонку с подснежниками. А она ничего, отошла даже. Крутила вместе с твоей Прим бинты, училась делать перевязки. Не удивлюсь, что она за ним и утки выносить не побрезгует. Весь мир в нем нашла. Кто знает, может от такой заботы он голову потеряет и влюбится? Люди обычно ценят такое. Лично я выбрал бы дочку мэра. Она посимпатичнее и поумнее тебя будет. Бросаю на ментора испепеляющий взгляд. Он хохочет и прижимает меня к себе. − Пойдем спать, солнышко. Сегодня был тяжелый день, а ночь еще хуже. Завтра его навестим. Кормлю Руту в полудреме, когда мама приносит ее. С трудом заставляю себя поесть. Засыпаю, как только голова касается подушки. Во сне вижу мертвого Пита. Просыпаюсь от собственного крика, вскакиваю и бегу к нему. Следующие три дня похожи друг на друга как близнецы. Встаю, кормлю Руту, одеваюсь, ем, иду к Питу, плачу, потому что нет никаких изменений, кормлю Руту, навещаю Гейла, который пока тоже в себя не приходил, беседую с Койн, которая уговаривает меня стать Сойкой–Пересмешницей, сняться в агитационных роликах и навестить раненых в других дистриктах. Молчу, обещаю подумать и ухожу. Все мои мысли заняты только Питом, Рутой, Гейлом и Прим. Помогаю раненым или на кухне, кормлю Руту, ужинаю, опять иду к Питу, разговариваю с Хеймитчем, принимаю душ, кормлю Руту и укладываюсь спать. Медленно превращаюсь в робота, жалею себя. Лишь бы Гейл и Пит выздоровели! Хейзел и Мадж несут ежедневную вахту у постели Гейла. С ним постоянно кто-то есть, иногда обе сразу. На четвертый день становлюсь свидетельницей странной картины. Мадж держит Гейла за руку и уговаривает очнуться, а потом вдруг наклоняется над ним и целует в губы. Поцелуй не длится и пяти секунд, но этого хватает, чтобы «разбудить прекрасного принца». Лицо у девушки преображается, в глазах появляется блеск, подобный солнечному свету; новая порция слез радости уже течет по лицу. Гейл делает глубокий вдох и изумленно смотрит на нее. − Привет, − осторожно говорит он, словно не совсем понимает, что происходит. − Привет, − нежно шепчет Мадж, краснея при этом как помидор. − Что это? – указывает он на ее седую прядь. − Это… Это, − она заикается и никак не может подобрать нужное слово. «Это память о том, что ты умер. Знак ее любви к тебе», − хочется сказать мне, но я чувствую, что не имею права вмешиваться. − Понятно, − задумчиво произносит он. – Ты видела, как здание разрушилось? − Я видела, как ты туда вошел. Он замолкает и долго смотрит на нее, размышляя над чем-то своим. Наконец, словно собравшись с мыслями, он задает так мучивший его вопрос. − Мы в тринадцатом? − Да. − Почему? − Наш дистрикт уничтожен. Повстанцы забрали выживших людей сюда, − виновато сообщает Мадж − Мама? – со страхом в глазах спрашивает он. − Жива. Вик, Рори и Пози тоже. Они постоянно около тебя. Сейчас отдыхают. − А Китнисс и Рута? − С ними все в порядке. Они тоже в этом месте и скоро навестят тебя. − Почему ты здесь? − Куда же я пойду? У меня больше нет дома. − Почему ты со мной? – интересуется он, делая особое ударение на последнее слово. − Я меняла тебе бинты, давала лекарство и следила за капельницей. Больных слишком много – врачи не справляются. А твоя мама не может быть с тобой круглосуточно, Рори, Вик и Пози тоже в ней нуждаются. Вот я и помогаю. − Почему только мне? – грубо спрашивает Гейл, а Мадж сжимается в комочек, когда он обводит взглядом палату. – Здесь полно раненых. Им тоже нужно делать перевязки и давать лекарства: не у всех есть родные поблизости. − Если хочешь, я и им тоже буду помогать, − еле слышно шепчет Мадж. – Я не думала, что это будет тебе неприятно. − Мне приятно, − после долгой паузы говорит Гейл, и голос его становится теплым, а на измученном лице появляется по-мальчишески самодовольная улыбка. – Просто обо мне чужие люди раньше не заботились. Только мама и миссис Эвердин − Значит, я буду первой, − просто произносит Мадж и смущенно ему улыбается. Не решаюсь зайти в палату, убегаю прочь и не показываюсь до вечера, пока Прим не находит меня в подсобке. − Поговори с Гейлом. Он беспокоится о тебе. Говорит, что соскучился по Руте. С тяжелым сердцем беру дочку и иду к нему в палату. На этот раз с ним сидит Хейзел и кормит бульоном, который, как выясняется позже, для всех готовила Мадж. При виде нас с малышкой на его лице расцветает самая счастливая улыбка, он отодвигается и освобождает место на кровати, чтобы мне было куда сесть. − Спасибо, мама, дальше я сам или Китнисс мне поможет, − говорит Гейл, бросая на Хейзел извиняющийся взгляд. − Хорошо, приду попозже, − ласково произносит она и, погладив его по голове, выходит за дверь. − Эй, Кискисс. Привет, Рута, − с улыбкой здоровается он, когда я рядом с ним укладываю спящую девочку. − Здравствуй, Гейл, − подношу к его рту ложку с бульоном. – Рада, что тебе лучше. Врачи говорят, что ты быстро идешь на поправку. − Я ждал тебя весь день, − он касается моей руки. − Прости, я не могла. − Теперь все изменится, правда? – с надеждой в голосе спрашивает он. − Изменится, − твердо сообщаю я, стараясь не смотреть в его глаза. − Как Пит? Слышал, он в реанимации, и к нему нельзя, − что-то ему не нравится в моем тоне, потому что голос его меняется, по-обычному становясь жестким. − Плохо. По-прежнему, − честно говорю я и чувствую, что опять начинаю плакать. − Мадж сказала, что он рисковал жизнью ради моей семьи. Я теперь в неоплатном долгу перед ним. − Не ты один. − Я хочу, чтобы он поправился, не стал беспомощным калекой. Иначе ты никогда его не отпустишь. − Я его в любом случае никогда не отпущу. Прости, приду завтра, − резко встаю, забираю Руту и выбегаю в коридор. Выполняю свое обещание, прихожу на следующий день. Только он спит или делает вид. Бреду по коридору, как тень. Куда мне деться от чувства вины. Постоянно причиняю боль то одному, то другому. У палаты Пита натыкаюсь на главного врача Дистрикта-13. − Почему он не приходит в сознание? – с вызовом спрашиваю я. − Раны тяжелые. Заживают, но очень плохо. Знаете, миссис Мелларк, я ведь лечил и вашего кузена тоже. Они такие разные: Ваш муж и мистер Хоторн. «Как вода и камень», − мысленно соглашаюсь я. − Когда его привезли сюда, шансов почти не было. Но его желание жить, как будто отогнало смерть. С мистером Мелларком все наоборот. Что бы мы ни делали. Он не борется. − Позвольте мне поговорить с ним. Он просто не знает, как мне дорог. − Вы считаете, что это знание ему поможет? - с улыбкой спрашивает доктор. − Я надеюсь. − Хорошо. Наденьте больничный халат, шапочку и маску. Захожу к Питу. У меня только пять минут. Встаю перед ним на колени, сжимаю в ладонях руку, дотрагиваюсь до волос. − Не оставляй меня, Пит. Ты так мне нужен. Я и сама не знала как, пока не потеряла. Будь со мной. Всегда. Мне так хочется что-то сделать для него. Я знаю − слов мало, но ухаживать за ним, как медсестра, я не могу: тут не обойтись простыми перевязками. На ум приходит только одно. Питу нравилось, как я пою. Сжимаю зубы в кулак и заставляю себя петь его любимую песню Долины. Пою и плачу, гладя по руке. Пит так мечтал о моих поцелуях, и я бы сейчас с радостью зацеловала его, но он на искусственной вентиляции легких. − Поправляйся. Мне без тебя не выжить, − говорю я напоследок и ухожу. Около десяти вечера, когда я укладываю Руту спать, в комнату прибегает Прим. − Пит очнулся, Китнисс. Пришел в себя, − мой Утенок плачет и смеется одновременно. Бегу в самую последнюю палату прямо по коридору. У стекла уже дежурит Хеймитч и главный доктор Дистрикта-13. Смотрю в окно и не могу поверить в чудо: моему мужу, действительно стало лучше. Он открыл глаза. Правда, все еще лежит под капельницей, в окружении пикающих приборов, но без дыхательной трубки. Около него суетятся врачи и медсестры. − Позвольте мне побыть с ним, − умоляю я доктора. – Пожалуйста! − Не сегодня, − строго говорит мужчина в белом халате. – Нужно немного подождать. Мы должны его осмотреть. Контузия – вещь опасная. − Да сжалься ты над ней. Она и так медленно сгорает от горя и ожидания. Меня пускают только через час, говорят, что зрение и слух у Пита в норме. Остальное – дело времени. Для меня главное, что он будет жить. Захожу в палату и медленно иду к нему. – Пит, – шепчу я и замечаю в его глазах страх и непонимание. – Пит, это я, Китнисс, – говорю чуть громче и чувствую, как горячая соленая влага обжигает мое лицо. Все что угодно: ненависть, презрение, злость, даже равнодушие и безразличие, я бы все стерпела, но только не это. – Пит, – кричу я и падаю на пол. – Посмотри на меня. Я Китнисс! – все без толку. Он меня не узнает, потому что не помнит.