Настоящий отец моей дочери

− Он меня отпустил и держит свое обещание, − мрачно говорю я Хеймитчу, пока тот возится с Рутой, хлопая перед ней в ладоши и гремя погремушкой. − Не говори ерунды, − он лишь на минуту бросает на меня беглый взгляд и вновь сосредотачивает внимание на малышке. – Хочешь игрушку – достань, − и поднимает плюшевого зайчика повыше. Рута аккуратно привстает, держась за стену кроватки, и хватает игрушку. – Молодец, Воробушек! – Хеймитч гладит мою дочь по голове и, усадив на колени, начинает подкидывать, имитируя бугорки и кочки. Рута смеется и издает звуки: «Хей-хей». А Хей-хей, вдруг вспомнив обо мне, выдает одну из особенно мудрых мыслей: – Прошло чуть больше месяца с тех пор, как парень очнулся. Чудо – что он разговаривает. Первые дни он даже отца не узнавал. − А сейчас он не помнит только меня и Руту, − девочка скучает по Питу и «дедушка-ментор» развлекает ее, как может, но это не одно и то же. – Знаешь, что мне недавно сказал доктор Аврелий? − И какую прописную истину на этот раз изрек мозгоправ? – поджав губы, интересуется Эбернети. Отношения между ним и психиатром не сложились, все потому что доктор предложил ему пройти несколько сеансов терапии, а это, естественно, дико возмутило Победителя второй Квартальной Бойни. − Память человека избирательна, − стараюсь подражать монотонному голосу Аврелия, от чего Хеймитч хмурится еще больше. − Лучше всего мы запоминаем самые яркие моменты: либо очень хорошие, либо совсем плохие. У Пита амнезия тоже избирательная. Он забыл все плохое. Так его сознание защитилось от внешнего негатива. Только беда в том, что игры он помнит. Частично. Жатву, союз с профи и то, как он лежал в грязи с перебитой ногой, а меня нет. Знаешь, что это значит? – ментор молчит, разрешая мне самой ответить на этот вопрос, и поэтому я заканчиваю скорбным голосом: – Я страшнее, чем Голодные Игры. − Ну, если тебя причесать и приодеть, ты очень даже ничего. − Хеймитч, − бросаю в его сторону яростный взгляд и повышаю голос. – Я серьезно, черт побери! − А ты пыталась помочь ему вспомнить? Сколько раз была с ним? Один? Два? − Я каждый день бываю у него. − Стоя за стеклом. Ждешь, когда произойдет чудо, и воспоминания вернуться сами собой? − Он смотрит на Руту, как на чужую. Она улыбается ему, тянет руки, гугукает, а он словно забыл, как ее держать. Теперь она просто ребенок посторонней женщины, − говорю и чувствую, как неприятно начинает щипать в глазах − Не все сразу, солнышко. Он обивал твой порог почти два года, а ты не можешь несколько недель потерпеть? Он все вспомнит, просто ему нужен хороший толчок. − Мистер Мелларк говорит ему обо мне каждый день – толку никакого. − Ты должна говорить. Его отец и десятой доли не знает. − По крайней мере, в его рассказах я не такая мерзкая, какой была в последнее время. Я хочу и боюсь того, что он может вспомнить. − Тогда не обижайся, когда он пошлет тебя куда подальше, потому что ты опять не была рядом, − Хеймитч резко встает и отдает мне Руту: уже близится вечер, и она изрядно утомилась. Остаток дня провожу с Прим. Мы вместе купаем малышку и укладываем спать. Для нее нашли детскую кроватку – не такую красивую, как привезла Эффи, но зато удобную и по размерам. В свою постель я ее уложить не могу – боюсь задавить во сне или напугать криками. Руте уже полгода, она хорошо ползает и свободно переворачивается. Два дня назад у нее вылез первый зуб. Мой Утенок смеется, глядя на племянницу, и без умолку говорит об агитационных роликах, в которых я снялась недавно. Получилось отвратительно. Никакая я не Сойка. Не лидер восстания! Да и поздно уже. Война вовсю идет по Панему, а военная база Капитолия в Дистрикте-2 уничтожена. В одиннадцать ложусь в кровать, Прим сидит рядом до тех пор, пока я не усну: как всегда утешает и просит не отчаиваться. А мне снова снятся кошмары: адским огнем полыхает мой родной дистрикт, толпы людей умирают, я никак не могу найти Пита. Страшный сон разрушают сильные горячие руки, которые пытаются стряхнуть с меня остатки ужасной иллюзии, гладят по спине и голове, пытаясь утешить. − Тише, тише. Это только сон, − шепчет мне знакомый голос. Прижимаюсь всем телом к могучей груди, и секундное облегчение проходит. Не тот. Запах, голос, человек… Начинаю рыдать. − Что? Что мне сделать? – Гейл отчаянно хочет помочь, но не знает как. Я и сама не понимаю, что делать: знал только Пит. – Неужели я и от кошмаров тебя спасти не могу? – печально спрашивает он, я молчу, оцепенев от страха и разочарования. − Я кричала? – произношу несколько минут спустя. − Нет, просто металась по кровати. Прости, что пришел без разрешения. Но очень хотелось взглянуть на вас с Рутой, − он вздыхает и наклоняется над кроваткой, видимо, целуя дочку. − Ничего. Прости, что давно не была у тебя. Скучаешь? − Безумно. Может, прогуляемся? − Можно, все равно не уснуть. Еще и перебужу всех,− соглашаюсь я. − Что нового? − Койн в награду за хорошую службу разрешила мне завтра поохотиться. Хочешь со мной? − Было бы неплохо. Скучно тут под землей. И мяса хочется. Надоела дурацкая каша, − мы выходим в холодный коридор и садимся на пол спиной к двери. − Этот старый пьяница сказал, что ты меня ждала. − Хеймитч не пьет уже несколько месяцев. − Это сути не меняет, Китнисс! – Гейл повышает голос, но потом берет себя в руки. – Ты ждала меня, правда? − Ждала. − Расстроилась, когда по телевизору сказали, что я остался под обломками дома? − Чуть с ума не сошла. Кричала в открытое окно, что ты мне обещал вернуться и нарушил свое обещание. Гейл улыбается, а я опускаю глаза вниз, задерживая взгляд на своих голых ногах. − Вечером я был у Пита, − вдруг говорит мой собеседник. – Он уже встает и ест самостоятельно. Скоро его переведут в обычную палату. − Хеймитч говорил мне. Спасибо. − Он узнал меня. Назвал парнем-охотником, который выменял у его отца еще теплый хлеб за целую белку в день Жатвы. От этих слов у меня больно сжимается сердце. Чудесно! Он даже Гейла помнит. Только не меня. − Я пытался сказать ему о тебе. Что со мной всегда была девушка-охотница, − продолжает мой лучший друг. − Но он только качал головой, и тогда я подумал, что ты больше ему ничего не должна. − Что? − Он не помнит тебя. Значит, больше не любит. Сможет устроить свое счастье с другой. И ему больше не будет больно. − Гейл, − я по-прежнему не смотрю на него. − Послушай, Кискисс, − он обхватывает мое лицо руками, с мольбой заглядывая в глаза. – Война уже почти выиграна дистриктами. Остался какой-нибудь месяц. У Капитолия больше ничего нет: продовольствие скоро закончится, военная база разрушена, электрические станции повреждены. Голодных игр не будет. Ни ты, ни Рута туда не пойдете. Притворяться больше нет нужды. Несчастные влюбленные из Дистрикта-12 больше никому не нужны. Давай вместе начнем новую жизнь. Будем жить в одном доме, охотиться, отстраивать наш дистрикт, гулять, растить дочку. На большем не настаиваю, буду ждать, пока сама не захочешь. Подумай, мы можем быть очень счастливы. Я ведь дорог тебе, сама говорила. Я закрываю глаза и представляю эту счастливую жизнь. Лес, охота, наше место, обеды под деревом, ужины дома. Я готовлю для Гейла. Мы вместе смотрим телевизор, играем с Рутой. Он подбрасывает ее в воздух, когда она впервые называет его папой. Он спит в моей комнате, целует и обнимает, а может быть, и не только. Отгоняет от меня кошмары. Нет. Все не то… − Ради Руты? – открыв глаза, спрашиваю я. − Вообще-то, ради нас самих, − твердо изрекает он и отпускает меня, поджав губы. Несколько минут мы молчим, собираясь с мыслями, разговор явно не клеится. − Меня Мадж поцеловала, − вдруг глухо произносит Гейл, глядя в сторону. − Знаю. Перед тем как ты очнулся. − Злишься? − Нет. Мадж хорошая. − Очень хорошая. Я и не знал насколько. Когда ты меня отшила после свадьбы, хотел ее… А она не из таких. Она, оказывается, любит. − Она любит. Это я из таких, − резко говорю я и встаю. − Китнисс, я ведь не говорил такого, − Гейл хватает меня за руку, пытаясь удержать. − Конечно, не говорил. Просто я сама порой так думаю. − Что мы сделали не так, Кискисс? Почему так запутались? − Я не знаю, Гейл. Ты мой лучший друг, помогал моей семье, а еще ты отец моей дочери, − опускаю взгляд и замечаю, что он загнул три пальца. − А еще ты знаешь, что я тебя люблю, и считаешь себя мне обязанной. И того пять причин. Но это все не то, правда? Хватило бы и одной. Но ее нет и в помине. − Не знаю, станет ли тебе легче, но я себя порой за это ненавижу. − Не станет... Я поеду на штурм Капитолия. Ты хочешь, чтобы я вернулся? − Очень хочу. Разве я могу желать тебе смерти? − Ты будешь меня ждать? − Конечно, а еще Хейзел, Мадж и Рута. Мы все будем ждать тебя, − отворачиваюсь и убегаю в свою комнату. Остаток ночи провожу без сна. Лишь бы только он понял и вернулся! Следующие две недели Гейл не вылезает из кабинета Бити. Там разрабатывают новое оружие и готовят план захвата Капитолия. У них откуда-то взялась карта столицы, где показаны самые ужасные ловушки: от переродков до болотной трясины и бомб. Похоже, Сноу перед своей капитуляцией решил- таки провести памятные семьдесят шестые Голодные Игры. С Гейлом мы почти не видимся, но к Руте он приходит каждый вечер. А в одно прекрасное утро я узнаю, что мой лучший друг уехал умирать вместе со спецгруппой по захвату. Правда, Мадж говорит, что он ушел «спасать Панем», но для меня эти слова становятся синонимами. Двое суток неизвестности сводят меня с ума, кусаю ногти, забываю спать и есть. В один из таких дней замечаю в коридоре Пита, он смотрит на меня чудаковатым взглядом, но подойти не решается. Хочу кинуться ему на шею и найти покой на его груди, но боюсь, он этого не поймет. Раненого Гейла и еще троих привозят на третий день. Так я узнаю, что война закончилась. Сноу взят в плен и ждет своей участи, запертый в собственном дворце. Его казнят 23 июля – в день, когда обычно начинались очередные Голодные Игры. Мадж снова выхаживает Гейла, он получил две пули и несколько укусов от переродков. Но это все ерунда. Лекарства и любовь его исцелят очень скоро. Я стараюсь как можно чаще бывать у Хоторна или посылаю с кем-нибудь Руту. Ей он особенно бывает рад, хотя с каждым днем все ласковее улыбается дочке мэра. Мне, наконец, разрешают поохотиться, так что победу мы празднуем тушеным мясом кабана. За ужином я набираюсь смелости и подхожу к столику Пита, он сидит рядом с Делли, которая щебечет что-то ему на ухо, но увидев меня, начинает шипеть, как кошка. Посылаю ей презрительный взгляд и произношу одними губами: « Я тебе его не отдам!». Робко рассматриваю его. Он заметно похудел и осунулся, но все равно выглядит неплохо. Без малого прошло уже два месяца с тех пор, как он пришел в сознание. Почти все раны зажили, правда, кое-где рубцы на коже после ожогов еще не исчезли. − Привет, − несмело начинаю я. − Привет, − также застенчиво произносит он, внимательно всматриваясь в мое лицо. – Ты Китнисс? Я много раз видел тебя через стекло. − Да, Китнисс. Я смотрела на тебя, но боялась зайти. − Почему? − Страшно было стучаться в закрытую дверь, − тихо говорю я, и вижу, как меняется его лицо. – Но я тебя не виню, − поспешно добавляю я и беру его за руку. − Все говорят, что ты моя жена. Но я не помню. Хотя очень стараюсь вспомнить. − Это ничего, − как можно спокойнее отвечаю я, еле сдерживая слезы. – Главное, что я помню. Позволь, мне помочь вернуть тебе все воспоминания. − Я был бы очень рад. Иногда моя жизнь мне кажется пазлом, у которого потерялось несколько кусочков. − Со временем это пройдет. Как твое здоровье? − Лучше. По вечерам иногда бывают головные боли, и темнеет в глазах, но доктора говорят, что это последствия контузии. Меня вообще могло парализовать, так что легко отделался. − Это замечательно. Я поздравляю тебя с Победой над Капитолием. Больше никто и никогда не пройдет через Голодные Игры, − я встаю и нехотя отпускаю его руку. Мне уже пора кормить Руту. − Китнисс, − он поднимает на меня глаза, а я застываю на месте. – Не прячься больше за стеклом. Я рад, что у меня такая красивая жена. − Тогда до вечера, − с улыбкой говорю я и прощаюсь. Мы начинаем чаще видеться, Хеймитч улыбается, глядя на нас, а у меня появляется надежда. Я стараюсь дозировать информацию, рассказываю маленькими кусочками, о том, как мы познакомились, когда нам было пять лет, как я пела на уроке музыки, а он влюбился в меня, о том, как умер отец, а Пит дал мне спасительный хлеб. До Жатвы и интервью я дохожу только на пятый день. Рассказывать становится все труднее, и я с трудом подбираю слова. А Пит постепенно превращается в моего Мальчика с хлебом, доброго и заботливого, он доверяет мне, не торопит, когда я говорю о печальных моментах своей жизни, и вытирает мои слезы. На седьмой день, когда дохожу до нашего воссоединения у реки, он робко целует меня, а я целую в ответ, потому что хочу этого сама. На восьмой день мы ничего не вспоминаем, потому что жителям Дистрикта-12, собравшимся в столовой, тонко намекают на возвращение на Родину. Никто не злится – все хотят домой. Работы много, но нам обещали помочь. Несколько шахтеров, те, что пока без семьи и ушли на войну раньше всех отправляются во второй дистрикт. Нужно контролировать очаги восстания среди миротворцев. Среди них, естественно, оказывается Гейл. Иду с ним попрощаться и поставить точку в «нашей неясности», но замечаю их вдвоем с Мадж. Прячусь в проеме стены за шторой, чтобы не помешать. – Ты надолго уезжаешь во Второй? – спрашивает она. – Недели на три, может, на месяц. Как решу все дела. – Месяц – это целая вечность, – грустно произносит Мадж, а я замечаю, как ее глаза, наполненные слезами, переливаются тысячью бриллиантов. – Но ведь в этот раз я точно вернусь, – с улыбкой обещает он, заправляя ей за ухо выбившуюся из прически непослушную седую прядь волос. − Ты приедешь уже в Двенадцатый? − Да. – Можно, я приду на перрон встречать тебя? – стыдливо спрашивает девушка. – Но ведь ты не знаешь, когда я точно приеду. – А я буду приходить каждый день, и тогда точно не пропущу твой поезд. – Мадж, – говорит он мягко, берет ее руку и подносит к щеке, а затем к губам. – Еще ничего не решено, пойми, пожалуйста! Я не хочу опять сделать тебе больно. – Это ничего… Что бы вы там ни решили. Я все равно буду приходить, ты только помни об этом… А пока я буду любить за двоих, – Мадж встает на цыпочки и легонько целует его в щеку. Поцеловать в губы не решается – одна из слезинок предательски скользит по ее щеке, угрожая тем, что вот-вот прольются и остальные. Гейл крепко прижимает девушку к себе и целует в макушку. Когда объятие заканчивается, а моя школьная подруга медленно уходит в коридор, я выбираюсь из своего укрытия. – Как же сильно она тебя любит. Наверное, больше себя самой. – Пожалуй. Прямо как тебя твой Пекарь, – вдруг в его глазах загорается огонек надежды. – А ты когда-нибудь смогла бы полюбить меня так же? – Вряд ли, – честно признаюсь я. – Я умею любить только Прим да Руту. Надежда в его глазах гаснет, но и судорога боли не искажает лица. Он был готов к такому ответу. – В любом случае спасибо! За все. Знаешь, я благодарен за слова, которые ты мне сказала в ту ночь, когда я ушел на войну. У меня была цель, смысл вернуться. Я торопился к тебе. Замешкайся я тогда хоть на минуту, и навечно бы остался там – под обломками того дома. В той войне ты стала моей путеводной звездой, я бы тогда и из ада возвратился. Но сегодня все иначе, правда? Ты больше ничего мне не должна, Кискисс. Возвращаю тебе твое обещание. Не хочу, чтобы ты была со мной из чувства долга или только потому, что у нас дочь. Ты хоть и любишь меня, да только не так, как мне нужно. Я отпускаю тебя. – Спасибо, Гейл! – шепчу я одними губами. – Пообещай, что и ты найдешь свое счастье! – Может, уже нашел. – Тогда возвращайся скорей к той, что всем сердцем любит тебя и ждет. − Не отнимай у меня Руту. Я ее очень люблю. − Приходи к ней, когда захочешь. – Спасибо. Постарайся сделать Пита счастливым. Он как никто другой заслуживает этого. Ты, верно, еще не поняла, как сильно его любишь. Не отвечаю, просто обнимаю его за плечи и целую в щеку. Жаркие губы больше не ищут моих поцелуев, серые глаза смотрят с пониманием. Война сделала Гейла мягче, спокойнее, терпимее. Огонь, подпитываемый ненавистью и гневом, угас в нем. Мой друг научился ценить жизни не только своей семьи. – Прощай, Кискисс. Прощай навсегда, – произносит он в последний раз так любимое им прозвище. – Прощай, – шепчу я. – Кискисс больше нет. Прощаясь с моим прозвищем, мы прощаемся со своей детской влюбленностью, оставляем ее в прошлом навечно, чтобы начать другую лучшую жизнь. Через тридцать четыре дня мы встретимся вновь, по-прежнему нежно любя друг друга, но уже как истинные брат и сестра. Новый Гейл скажет мне: «Привет, Китнисс!», – и до самого последнего своего дня будет называть только так. На следующий день Пит как-то странно смотрит на меня, а я никак не могу понять, в чем дело. Спрашиваю, а он не говорит. Тогда я рассказываю ему о том, как пыталась лечить его, и как началось заражение крови, а потом нас пригласили на пир. − Я видел, как ты обнималась вчера с этим парнем-охотником. Это он оттащил от тебя Прим в день Жатвы? – задает вдруг Пит вопрос, совершенно не связанный с моим монологом. − Да это Гейл. Он мой лучший друг. Он помогал моей семье. Он уехал, и мы попрощались. − Странно, почему-то мне не понравились ваши объятия, − задумчиво произносит Пит. – Он, правда, всего лишь друг? − Друг, − честно говорю я, но чувствую, как потеют мои ладони, а сердце начинает бешено биться . Но я ведь не обманываю, сейчас Гейл только друг, и он уже почти встречается с Мадж. − Хорошо, − с мирной улыбкой говорит Пит. – Что было дальше? − Ты не хотел отпускать меня на пир, боялся, что меня там убьют. Даже пообещал, что не умрешь, лишь бы я туда не ходила. − Пообещал, что не умру? – необычным тоном вдруг произносит он. – Пообещал. Пообещала, − он несколько раз пробует это слово на вкус, словно изучая, а потом вдруг широко распахивает глаза, бледнеет и меняется в лице. Мне хочется обнять его, прижать к себе, защитить, потому что я чувствую, что мрачная карусель самых ужасных воспоминаний уже кружит его в своем танце. − Пит, − я подбегаю к нему и обхватываю лицо. – Сейчас все не так. Все по-другому. − Что ж, Китнисс, ты права, обещания нужно выполнять! – говорит он, поднимая на меня взгляд, пронизанный болью.