Настоящий отец моей дочери

− Все у тебя, солнышко, как-то дерьмово. Не как у людей, − говорит Хеймитч, наливая уже второй стакан самогона. Мы снова пьем в его доме, в Дистрикте-12. − А тебе легче становится, когда ты напиваешься? – спрашиваю я, стараясь найти истину в мутной жидкости. − Бывает. Правда, ненадолго, да и то, когда налижусь до зеленых соплей. − А мне ни капли. − Какие твои годы? Хотя, − он поднимает стакан, но до рта так и не доносит. – Я бы тебе все-таки не советовал. Как-никак грудная дочь есть. − Да теперь уже без разницы. Все равно молоко пропало. − И все-таки! − вдруг он вскакивает и с силой опускает стакан на стол.− Даже помыслить о таком не мог. Все что угодно. Даже то, что ты опять вильнешь хвостом и сбежишь с Хоторном. Но, чтобы такое? Никогда. Внимательно слежу за расплывающимся взглядом выцветших глаз. В десятый раз мой ментор, нахмурив брови, глядит на серую ничем непримечательную бумажку. Читает. Слава Богу, что не вслух. Я бы этого уже не выдержала. Каждое слово и без того запечатлено в моей памяти, как дата смерти отца на каменном надгробии: «Свидетельство о расторжении брака Пита Мелларка и Китнисс Мелларк». − Почему мне ничего не сказала? Я бы его вразумил. − Он уже все решил. Еще до падения бомб. И на Луговину идти не собирался. Хотел оставить меня вдовой. − Дура! − Хеймитч со всей силы ударяет кулаком по столу, от чего часть посуды падает, а я подскакиваю на месте. – Убедил бы я его, убедил, слышишь! Не впервой, знаешь. Не очень-то он горел желанием на тебе жениться, когда ты в постель к своему Охотнику прыгнула. Кто уговорил? А как он уехать хотел сразу после свадьбы. Кто не позволил? А на УЗИ вместе с тобой кто его послал? Думаешь, он просто так ее принял и полюбил? Скольких трудов мне это стоило? И все твоему Лютику под хвост! − А ты думаешь, я не говорила? – кричу я на него в ответ, чувствуя в груди свинцовую тяжесть. – Все без толку. Не верит. А ведь я прощалась с Гейлом, обнимала как брата. − Слишком часто, девочка, он видел и слышал, как вы с «твоим другом» миловались далеко не по-братски. Обжегшись на молоке, дуют на воду. Если бы могла, зарыдала в голос. Не могу даже этого. – Его мать была бы в восторге. Я ей никогда не нравилась. – Да, ей особо вообще никто не нравился. Но надо отдать ей должное. Как любая мать, она хотела видеть своего сына счастливым, а ты не очень-то в этом деле преуспела. Ладно, не тревожь мертвых – подумай о живых. Старик Мелларк едва не заплакал, когда узнал, что вы развелись. – Это все из-за мамы. Он был влюблен в нее в юности. Думал, что у нас с Питом все получится. А вышло еще хуже. Хватаю правой рукой злополучную серую бумажку и, выместив на ней всю боль и злобу, комкаю и бросаю в самый пыльный угол. − Пусть у тебя полежит пока. Не хочу ее видеть в доме. − Правильно, у меня не затеряется. Медленно встаю и как в прошлый раз забираю бутылку. Иду к дверям, с трудом перебирая ногами. − Солнышко, − вдруг окликает меня мрачный обитатель дома. – Бутылку поставь! − не оборачиваюсь и уже открываю дверь. – Китнисс, − он повышает голос и подходит совсем близко, с силой развернув мое лицо к себе и заставив посмотреть в глаза. – Тебе еще есть, за что бороться. По крайней мере, никто не умер. Не становись отвратительной сестрой и чудовищной матерью. Не отвечаю ему, отдаю бутылку и просто ухожу, но, оказавшись на улице, падаю на колени, словно теряю равновесие. Сижу на земле почти четверть часа, не сводя глаз с окрестных зданий. В Деревне Победителей теперь аншлаг, если можно так выразиться: заняты почти все дома. Город и Шлак уничтожены, а вернувшимся жителям Дистрикта-12 нужно где-то жить. И это правильно. Сколько можно этим «шикарным дворцам» стоять без дела? К маме и Прим идти не хочу. Не могу больше видеть их вечно заплаканные лица: переживают наш развод с Питом, как собственную трагедию. Гляжу на безжизненные окна дома напротив. Нашего с ним дома. Я должна была сходить туда еще вчера: забрать вещи: свои и Руты, но сила воли подвела. Хеймитч принес кое-что самое необходимое, остальное я должна забрать сама. Набираюсь смелости и встаю. Мне даже не нужен ключ, дверей я тогда не запирала. Боюсь туда заходить. Кроме холодного одиночества и звенящей тишины меня там больше ничего не встретит. А я могла бы быть там счастливой. Могла бы сделать счастливой его… Поздно. Слишком поздно. Не спеша иду по дорожке к дому, а звук каждого шага вторит моим безрассудным мыслям: «Ты снова Китнисс Эвердин. Тебе восемнадцать лет, но ты прожила уже тысячу жизней. Бестолковых, безнадежных и угрюмых. Была никем – просто бедной и непримечательной девчонкой из Шлака. Выиграла Голодные игры и превратилась в Победительницу, до которой всем было дело. Жила чужой жизнью. Побывала замужем за тем, кого не любила, родила ребенка от лучшего друга, видела, как уничтожили твой дистрикт, пережила войну, развелась с тем, кто стал нужен больше воздуха. И вновь стала никем». Крепко сжав руки в кулаки, открываю дверь и захожу в гостиную. Все как раньше – как в день, когда приходил Боггс. Только пыли много. Чихаю несколько раз и сглатываю. Учащенно начинает биться сердце. Силы снова меня покидают, а ноги подкашиваются. Не нужно было пить, хотя, наверное, дело не только в этом. Обреченно вздохнув, медленно поднимаюсь на второй этаж. Лестница. Ровно двадцать две ступеньки. Я помню: считала раньше, но за время моего отсутствия их количество как будто кто-то увеличил в десятки раз. Трудно… Половину пути ползу как черепаха, а потом срываюсь на бег, словно за мной кто-то гонится, наступая на пятки. Не останавливаясь ни на миг, стараюсь не задерживаться взглядом на родных стенах и поскорее попасть в зеленую комнату. Пришла. Не разбираясь, сгребаю оставшиеся вещи в большие чемоданы, те самые, которые когда-то принес сюда Пит сразу после нашей второй свадьбы. Скоро пригодились. Десять минут спустя захожу в детскую и забираю одежду, пеленки и игрушки Руты. Слава Богу, что кроватку вчера притащил Хеймитч. Теперь все готово. Только сумок много. Унесу только часть, за оставшимся вечером придет «наш славный дедуля». Дохожу до лестницы и вдруг понимаю, что должна что-то взять для дочки о нем. Хоть какое-то напоминание. Эффи рассказывала, что в мастерской Пита огромное количество полотен, на которых изображена Рута. Правда, я не видела ни одного. Показать никогда не просила, а мой муж был не из тех, кто навязывается. Иду за картиной. Наверное, после аукциона их осталось не так много, но почему-то мне кажется, что самые любимые он оставил. Надеюсь, Пит простит меня за то, что я украла одну. Простит хотя бы за это. Дергаю за ручку и попадаю в сказку. В страшную сказку Голодных Игр. Он всегда рисовал их: так ему было проще справиться с кошмарами. Правда, картин осталась всего четыре, но буйство ярких красок на них заставляет бежать кровь по жилам быстрее. Череда отвратительных воспоминаний проносится перед глазами за секунду. Кровавая бойня у Рога Изобилия. Мы в пещере. Цепь из рук Победителей на интервью у Цезаря. И Рута... Милейший портрет крохотной девочки выделяется среди прочих своей простотой и нежностью: славный малюсенький младенец сопит в кроватке, а над ним склонилась я. Пит всегда рисовал по памяти, никогда не просил меня позировать: знал, что не соглашусь. Теперь я бы не была столь категорична. Только поздно. Отвожу взгляд с последней картины и замечаю чудовищный беспорядок в мастерской. Пол усыпан мелкими клочьями бумаги и стекла, мольберт сломан, краски и кисти валяются в разных углах, а стеклянные дверцы шкафчиков разбиты. Словно кто-то намеренно крушил все. Первая мысль о мародерстве и вандализме, возникшая в моей голове, через секунду заставляет смеяться безумным смехом. Еще бы, другие- то комнаты целы! Значит, это он сам. Но почему? Пит всегда был очень аккуратен. Не понимаю, как он мог устроить в своей святая святых такой погром и разорвать одну из картин? Каждая из них была его детищем, кусочком жизни. Продавая натюрморты, пейзажи или портреты, он прощался не с холстами, а со старыми друзьями. Зачем же вдруг решил уничтожить одного из них? Внимательно осматриваю остальную обстановку и случайно натыкаюсь на уцелевшие остатки, небрежно брошенные на подоконник. Сохранилась только правая половина. Подхожу ближе и, старательно вглядевшись в каждую деталь, стараюсь запомнить этот образ. Конечно же, на портрете изображена Она. Вот поэтому Пит и сохранил этот кусочек – разорвать Руту ему бы никогда не позволили ни совесть, ни любовь. Голубоглазая, с двумя темными косичками, она удивительно похожа на девочку из моего сна, только младше – на картине ей не больше семи. Моя драгоценная дочь Рута! Хотя Пит бы сказал: «Наша!». Улыбается открытой и счастливой улыбкой, сидя у него на коленях, а он придерживает ее левой рукой, словно защищает от неведомой напасти. Пытаюсь запомнить его взгляд: не обреченный и отрешенный, с вечным отпечатком боли и грусти, какой был в последние недели нашего брака, а такой как здесь: влюбленный, ликующий и беззаботный. Рассматриваю дальше и замечаю, что у него отсутствует правая рука и часть плеча, видимо, они спрятаны в бумажных клочьях на пыльном полу. Бегу в кладовую за куском обоев и клеем, и словно пазл собираю свою собственную картину из разодранных кусочков. Три самые маленькие мне так и не удается отыскать, еще семь встают криво, но все же загадка левой половины разгадана. На ней я: не старше, а такая же, как сегодня, разве только веселее и благодарнее; склонила голову Питу на плечо, а он обнял меня за талию. На моих коленях мирно посапывает двухгодовалый чудесный малыш- ангелочек с белокурыми, слегка вьющимися волосами и стального цвета глазами. Это наш с Питом сын. Его маленькая копия, взявшая частичку и от меня. Вот что было главной мечтой Пита Мелларка. Семья! Наша с ним. Общий сын и Рута, которую он считал родной. Когда он писал этот портрет, когда уничтожил? Должно быть, картина пострадала в то утро, когда поправилась Рута. Ему нужна была моя любовь, а я твердила: «Нельзя!». Это стало последней каплей в его нескончаемой чаше терпенья. Оно просто закончилось, а с ним и улетучились грезы о нашем безоблачном семейном счастье. Эффи как-то раз сказала, что Пит любит свои рисунки, так же сильно, как меня. Видно, в тот день его переполнила такая жгучая ненависть к Китнисс Эвердин, что он всю ее выместил на несчастной картине, вычеркнув, из своей жизни меня и нашего нерожденного сына. Оставил с собой только Руту и больше не рисовал. Не позволив пролиться непрошеным слезам, долго разглядываю изуродованный вариант своей жизни и приклеиваю рядом с ним целую половину. Запоминаю, что могла бы иметь, и потеряла. Поднимаю кусок обоев и зачем-то переношу в его комнату, пустую и холодную, но все еще хранящую его аромат. Кладу искалеченный портрет на кровать, быстро возвращаюсь в мастерскую, забираю картину с новорожденной Рутой и несколько сумок, а затем выхожу из дома, на этот раз надежно заперев дверь. Ключ оставляю под ковриком, может быть, еще когда-нибудь пригодится. Глубоко вздохнув, возвращаюсь домой. Уже смеркается, видимо, я несколько часов восстанавливала картину из разорванных кусочков. Как только Прим еще кинулась меня искать? Хотя… Наверное, заметила свет в окнах его мастерской и догадалась, что я там. Двери передо мной распахиваются, едва я поднимаюсь на крыльцо, значит, все-таки ждали и волновались. Открывает Мадж. Теперь она живет с нами, вместе с матерью Гейла, Виком, Рори и Пози. Другие дома Победителей тоже похожи на коммунальную квартиру, но что теперь делать? Мой дом все называют жилищем Семи Женщин, видимо мальчишки Хоторны не в счет, потому что большую часть времени они проводят на улице, помогая восстанавливать дистрикт. Прим, мама, Рута, дочка мэра Андерси, Хейзел и Пози, конечно тоже помогают всем, чем могут, да только толку от мужчин все равно больше. А еще они заботятся обо мне, не зная при этом, что меня уже тошнит от их внимания. Оставили бы одну, но нет, постоянно лезут со своей поддержкой. А мне противно и мерзко, потому что я слабая, а они видят это. Хейзел часто говорит, что время лечит, только мне лучше не становится, видно, на меня этот закон не распространяется. С каждым днем все паршивее. Начинаю медленно их всех ненавидеть и радуюсь, когда они куда-нибудь уходят, а я остаюсь в одиночестве и приглядываю за дочкой. Мадж ежедневно ходит на перрон, и даже работу себе выбрала вблизи железной дороги. Ждет Гейла. И как только не надоело еще. Хотя мне же не наскучило глядеть на пустые окна дома напротив, а она еще упорнее будет. Наконец, первого сентября Мадж возвращается не одна, а в компании Хоторна. Светится как солнышко, одной рукой сжимает его ладонь, а другой букет нежно белых гладиолусов. С приездом Гейла дышать становится легче, но ненадолго. За месяц, что мы не встречались, он загорел, возмужал, как будто бы стал еще выше ростом, и окончательно излечился от всех возможных ран. Улыбается тепло и радостно, по-дружески обнимает меня за плечи, рассказывает про второй дистрикт, уплетая при этом за обе щеки мамин пирог с капустой. Все женщины, включая малышку Пози, следуя неведомому знаку, тут же отправляются готовить праздничный ужин, а мы с ним остаемся в гостиной вдвоем. Долго смотрю в окно. Самое начало осени. Пит любил сентябрь. Все деревья стоят разноцветные, а трава покрыта пестрым ковром из красных, желтых и ярко оранжевых листьев. − Как дела, Китнисс? – прерывая мои тяжелые мысли, говорит Гейл, вставая рядом. − Отвратительно, − честно признаюсь я. – Такое ощущение, что наелась сырых жаб. − Понятно. Сочувствую, − с легкой иронией отвечает мне Хоторн. − А у меня все просто замечательно. Вернулся на Родину, к семье. − Но скоро опять уедешь. − Да, пока я нужен там. Во втором жизнь кипит, никогда не видел такого. − У нас тоже не ледяная корка, − язвлю я, пока он подмигивает, но потом со всей серьезностью добавляю. – Ты вернулся за Мадж? − Если поедет. А еще за мамой и ребятишками. Меня, признаться, тут кроме них почти ничего не держит. Пугаюсь слова «почти». Боюсь, что опять позовет с собой, а я не поеду, снова обидев и расстроив. Быстро отвожу взгляд и, глядя в сторону, задаю следующий вопрос: − Ты ее любишь? − Нет. Пока нет, − после некоторой паузы честно отвечает Гейл. – Но хочу полюбить, и более того, чувствую, что теперь смогу. Мадж это знает, и согласна ждать. Она добрая и красивая, и очень мне нравится. Помнишь, как у Шекспира: «Она меня за муки полюбила, а я ее - за состраданье к ним». − Надеюсь, так и будет. − Сама знаешь, что любовь часто приходит со временем. Не сразу, а через какой-то момент. − Главное, его не пропустить, − облегчено выдыхаю я, понимая, что свое обещание «быть только другом» он держит. − Точно. Но я буду писать письма и звонить. Здесь у меня остаются дочь и подруга. Обещай на них отвечать и иногда приезжать в гости. − Я попробую, − искренне улыбаюсь ему, сообразив, что скрывалось за словом «почти». − Я запомню. Новости от Пита есть? – мгновенно спрятав улыбку, интересуется Гейл. − Нет, − сухо отвечаю я. И кто, интересно, проболтался? − Хочешь, поговорю с ним? − Я даже не знаю, где он: все еще в тринадцатом, в Капитолии, или в гостях у Энни и Финника в четвертом. − Хочешь, узнаю? − Не нужно. Толку все равно не будет. Сделаешь только хуже. − Как хочешь. Но, возможно, я бы смог помочь хоть чем-то. Виноват я перед ним. Хочу все исправить. − Все равно не больше меня. − Ладно, Китнисс, все образуется. Дистрикты не сразу строятся, а человеческие отношения тем более. − Спасибо, − шепчу я и сжимаю его руку. Ужин удается на славу. Даже Хеймитч тут, чего ему одному дома сидеть, если у нас такое веселье. Все смеются над шутками моего лучшего друга, поют песни и поедают на редкость вкусную индюшку с тушеными овощами, однако, как только подходит время тоста «За любовь!» новая порция тоски и отчаяния заполняет мое сознание. Вспоминается наша вторая свадьба с Питом, которая тоже проходила за этим столом. Мы смеялись, целовались и танцевали. Гости желали нам счастья и любви до гроба. Не сбылось. Получились только черепки, да осколки. Снова хандрю и покидаю присутствующих. Сижу одна на кухне весь оставшийся вечер, как обычно глядя на темные окна в доме напротив. После ужина Прим, Вик, Рори и Пози остаются с Гейлом в гостиной играть в карты, мама в детской укладывает Руту, Мадж и Хейзел приходят на кухню мыть посуду. − Не смей подпускать к себе Гейла слишком близко, какие бы медовые песни он тебе там не пел, − строго говорит миссис Хоторн моей школьной подруге, насухо вытирая посуду. − Попробует сладенького и уедет, а ты потом будешь лить слезы, − Мадж краснеет до корней волос, но решительно кивает головой в знак согласия. − Ну, зачем ты так, мама? – обиженный голос Хоторна звучит с порога кухни. − У меня, между прочим, серьезные намерения! – И какие, интересно? – строго спрашивает мать, а ее двадцатилетний сын вновь становится похожим на четырнадцатилетнего мальчишку. Все-таки есть человек, которого Гейл побаивается. − Во втором у меня шикарная работа, дом дали хороший. Не меньше этого – места всем хватит. Я хочу забрать Мадж, тебя и малышню. − И в качестве кого она туда поедет? − Хейзел не сводит внимательных глаз с Гейла, но тот с легкостью выдерживает этот взгляд и отвечает без малейшей запинки. − В качестве моей девушки. − А ты спросил? – Мадж согласилась, – Гейл переводит нежный взгляд на девушку, и та вновь кивает головой. – А у родных? – не унимается Хейзел − Но ведь мои родители умерли! – робко вставляет Мадж. − Ну, значит, я за них буду. Теперь ты мне как дочь. Я тебя в обиду не дам, − ласково говорит Хейзел, обнимая девушку за плечи. − А тебя никто за язык не тянул, − обращается она к сыну. – Где девушка, там и невеста! И нечего к другим бегать, − Охотник хохочет, прижимает мать к себе и целует в щеку, а она тихонько шепчет ему: – Спать будете в разных комнатах. Вечером в окно вижу, как Мадж и Гейл целуются в нашей с Питом беседке, впрочем, мягкая и тихая дочка мэра умеет держать дистанцию, потому что Хоторн лишнего себе не позволяет. Отвожу взгляд, не могу смотреть на них. Не потому что ревную, завидую, или желаю зла, просто очень больно и обидно смотреть на чужое счастье, когда свое разорвано и сломано. Через два дня Гейл и его семья уезжают, а мы вновь остаемся вчетвером. − Зря ты Гейла отпустила, − осуждающим тоном говорит мне мама на следующее утро после его отъезда. − Он не за мной приехал, − жестко парирую я. − Скажи ты ему хоть слово, и он бы остался, либо увез тебя с собой. − Смысла нет. Теперь мы просто друзья. − Смысл есть. Все-таки у вас дочь, − приложив руку к щеке, печально произносит она. Поднимаю голову, и внимательно вглядываюсь в ее бледное измученное заботами лицо. − И давно ты знаешь? − С тех пор как ты вернулась из Капитолия. Пит у тебя ночевать не оставался, да и не очень-то вы радостные ходили в медовый месяц. − Прим знает? − Вряд ли. И я на это надеюсь. Беременная от одного, замуж вышла за другого, потом с ним развелась и осталась матерью - одиночкой. Не лучший пример для четырнадцатилетней девочки. − Почему так долго молчала? − А чтобы это изменило? Тебя ведь президент Сноу насильно выдал замуж. − Зачем тогда сейчас говоришь? − Потому что Руте нужен отец. − Ради ребенка и без любви? Так жить надо? – заявляю я, сильно повысив голос. – Не хочу! − Живут ведь люди. − А у меня все не как у людей! − огрызаюсь я и, не оглядываясь, убегаю в свою комнату. Следующие две недели прячусь от всех, живу затворницей, почти ничего не ем, редко моюсь, лежу целыми днями в постели, злясь на маму и жалея себя. Почти не занимаюсь дочерью и корю себя за это, Прим и мама играют, гуляют, читают сказки, поют песенки, укладывают спать и кормят Руту кашами и какими-то смесями, молока у меня нет уже месяц. Хандрю, тоскую, постоянно плачу и медленно тону в пучине своего одинокого горя. Становлюсь жалкой, беспомощной и вялой. Превращаюсь в маму, в ту ненавистную мне женщину, которой она стала после смерти отца, бездействующую, замкнувшуюся в себе и наплевавшую на всех. Эффи, которая приезжала пару дней назад и пыталась меня расшевелить, говорит, что у меня депрессия. Плохо понимаю, что это такое, но, видимо, что-то очень плохое, потому что я уже утопиться готова. Хеймитч с ней не согласен: уверен, что во мне много дури и лени. Мама молчит, боится сделать еще хуже, вывести из такого состояния меня пытается только сестра. – Китнисс, я принесла тебе завтрак, – мелодичный голос Прим заполняет всю мою мрачную комнату. Она приходит каждое утро, приносит еду, ароматную и вкусную, но которая не пробуждает во мне аппетита; открывает окна, впуская солнечный свет, который не радует меня, заставляет умыться, одеться, причесывает и рассказывает что-нибудь доброе и светлое из нашей прошлой жизни. – Не хочу есть, – говорю я, даже не раскрывая глаз. − Не хочу вставать. Не хочу жить… – Китнисс, – Прим усаживается на краешек кровати и начинает гладить меня по голове, я ловлю ее руку и прижимаю к щеке. – Китнисс, – продолжает она мягко. – Нужно есть хотя бы раз в день. Иначе ты совсем обессилишь. Силы мне больше не нужны. Все, что могла я уже сделала. – Где Рута? – спрашиваю я. – На кухне. Мама кормит ее яблочным пюре. Капризничает, но ест. Хочешь, я тоже тебя покормлю? Мне нетрудно, – Прим встает, а затем возвращается, видимо, с тарелкой. Заставляю себя посмотреть на нее и даже слегка поднимаю голову. Она держит ложку с бульоном, почти таким же, какой когда-то прислал Питу Хеймитч. Закрываю глаза и вновь падаю на подушки. Чувствую, как одна единственная слезинка, выкатывается из правого глаза. Напоминания о нем будут преследовать меня повсюду. – Не могу, Прим, прости! – Может, примешь ванну. А потом погуляем. – Не хочу. Позволь мне побыть одной. – Ты и так все время одна. Так нельзя. Можно, нужно. Может, так я поскорее умру или хотя бы сойду с ума и в своем безумии найду покой. – Китнисс, он вернется. Молчу. Нет желания спорить. – Китнисс, – сестра сжимает мою руку. – Я верю в любовь и силу любви. Такая, какая была у вас, не проходит бесследно. Просто нужно набраться терпения и дождаться его. – Сила любви? – ору я во все горло, моментально вскакивая с кровати. Простая фраза режет без ножа и будоражит в моем сознании самые ужасные эмоции, причиняя нестерпимую, нечеловеческую боль. Хватаю с тумбочки тарелку с бульоном и со всей злости бросаю ее в стену. Вижу, что своим поступком пугаю Прим, но ничего не могу с собой поделать. Падаю на пол и опять, захлебываясь слезами, начинаю рыдать. – Не было никакой любви! Не было, слышишь! Неужели не поняла до сих пор?! Все было игрой, фарсом, притворством. Любил только он. А я спасала свою шкуру, вас с мамой и… – голос из-за рыданий дрожит, а потом почти пропадает, поэтому последнее слово заканчиваю одними губами. – И его. Прим садится на пол рядом со мной, обнимает, утешает и гладит меня по спине. Все как обычно. Как два года назад. Только теперь она старшая сестра, сильная и смелая. А я ребенок, маленький, жалкий и безумно капризный. Я утыкаюсь ей в плечо, и уже через минуту рукав ее платья становится мокрым. Но она не отстраняется, ждет и верит, что я справлюсь. – Так уж и не было? – наконец, говорит Утенок. – И потому ты себя так изводишь. Не выходишь из комнаты. Прячешься от всех. Не ешь, не спишь. Не охотишься. Ходишь по дому, как бестелесная тень, словно себя наказываешь… И смотришь на темные окна дома напротив. Не думай, что я не замечаю. Ты его ждешь. И он вернется. Обязательно вернется. – Разве только ради Руты, – тихо произношу я, вспоминая неразорванную часть семейного портрета. – Ради тебя, – мягко говорит Прим, еще крепче прижимая меня к себе. Я качаю головой и, сжимая руки в кулаки, заставляю себя подняться и посмотреть на сестру. – Прости, что разбила тарелку и разлила суп. Нельзя так с едой, когда столько людей на свете голодают. – Ничего. Я уберу. Это все не страшно. Страшно, когда люди умирают, – она тоже поднимается с пола и вдруг почему-то замолкает на пару секунд, словно решаясь на что-то, а затем произносит слегка дрожащим голосом. – Знаешь, в тринадцатом меня очень хвалили. Научили меня многому: как лечить и выхаживать раненых. Предлагали мне остаться и выучиться на врача. Но мне хотелось домой. А сейчас… Если ты не против, я бы хотела получить диплом. В Дистрикте-2 откроется медицинская школа… Понятно. Прим меня тоже бросает. Вот как меня наказывает жизнь за все мои ошибки. – Когда ты уезжаешь? – как можно спокойнее спрашиваю я. – О, не скоро, – с улыбкой произносит Утенок. – Месяца через два-три. Там ведь тоже идет активное восстановление. – Хорошо, хоть не завтра. Жить где будешь? – Гейл зовет к себе, но студентам дают общежитие. Не хочу стеснять его семью. – Ясно. Мама поедет с тобой? – Я думала, мы все вместе поедем. Посетить новые места никогда не бывает лишним. – Понятно. Я подумаю. Это здорово. Из тебя получится отличный врач, – я наклоняюсь и крепко прижимаю сестру к себе. – Ты должна учиться. Нечего тут киснуть. – Правда? – Прим, ответив на мои объятия, смотрит на меня с облегчением. – Спасибо, что поняла меня и отпустила. Пойдем, поедим на кухне. Нехотя одеваюсь, принимаю душ, переодеваюсь и спускаюсь к завтраку, точнее, уже к обеду. Блуждающим взглядом смотрю на мать, сестру и яичницу. Мысленно даю себе обещание выбраться из своего кокона тоски и печали ради них и Руты. Не успеваю понять, как проходят два месяца − вроде тянутся, как вечность, а пролетают за миг. И вот Прим в новом голубом пальто и вязаной шапочке стоит на перроне с огромным чемоданом. Мама едет с ней, но через неделю должна вернуться. Мы с Хеймитчем пришли их проводить, с Рутой временно сидит Сэй, мама просила ее присматривать за нами и две недели учила меня варить манную кашу на молоке без комочков. − Ты точно справишься? − в сотый раз спрашивает она меня, пока Прим обнимает Хеймитча. − Буду очень стараться и заботиться о ней, − утвердительно отвечаю я. Иного выбора у меня все равно нет. Конечно, проще было бы поехать с ними и опять поручить им Руту, но так больше не может продолжаться. Пора начинать жизнь заново и заполнять каждый день делами. − Сэй будет приходить раз в два дня. Она во всем тебе поможет, не прогоняй ее. − Хорошо. Все будет нормально, не переживай, − успокаиваю я мать и крепко обнимаю сестру. − Пусть у тебя все получится, Прим, − шепчу я, а она со слезами на глазах кивает головой. Долго смотрю им вслед и машу рукой, а потом вместе с Хеймитчем не спеша возвращаюсь домой. Больше я не пью, не хочу, да и Прим мне запретила, а бывший ментор не зовет в свою компанию собутыльником, хотя сам, конечно, квасит каждый день, не знаю, правда, празднует что-то или наоборот, оплакивает. У самого крыльца встречаюсь с Сей. − Здравствуй, голубушка! Давно тебя поджидаю, − по-доброму говорит мне старуха, ласково ущипнув меня за щеку. − Прости, поезд задержали, − виновато произношу я. − Да ничего. Ох, и уморила меня твоя девчонка. Бойкая стала, ползает – не угонишься! Встает сама, не удивлюсь, что завтра не пойдет, а сразу побежит. И постоянно стучит ложкой, норовя поймать меня за нос. − Нравится этот звук и твой нос тоже, − улыбаюсь я. − Ладно, умаялась она. Проспит без задних ног твой резвый заяц до самого вечера. И как ты только с ней справляешься? Да уж, сама бы хотела узнать, как у мамы с Прим это получается? Похоже, нелегко мне придется. − Спасибо, Сэй! – благодарно говорю я. − Да не за что! Не чужие люди. Славная она у тебя и сладкая как варенье. И добрая будет, вся в отца, − последние ее слова больно режут меня по сердцу, видимо, я кривлюсь, потому как старуха тут же меняется в лице, и машет мне рукой, словно извиняется, но потом, вдруг подмигнув, расплывается в улыбке и продолжает бодрым голосом: – Не уходи сегодня из дома. − С чего это вдруг? – настороженно спрашиваю я. Как будто я куда-то хожу в последнее время. − Небо нехорошее. Дождь идет. − Дождь идет каждый день, противный, мелкий и навевающий грусть. Им меня не удивить. − К вечеру и снег может пойти. Похолодание передавали. Ну, и гости могут зайти. − Какие гости? – со страхом в голосе восклицаю я. − Ну, мало ли, − пожимает плечами старуха. – Ладно, пойду я. Вернусь послезавтра вечером. Не теряй. Дел много, да и завтра я тебе точно не пригожусь. Прощаюсь с Сэй, скидываю куртку и поднимаюсь к дочери. Спит мой Воробышек, посасывая пальчик. Хоть бы тебе во сне приснился Пит, а то ты его скоро совсем забудешь. Пит… Оборачиваюсь и кидаю мимолетный взгляд на сиротливые окна его дома. И вижу там свет… Вскрикиваю от радости и тут же зажимаю рот ладонью, боясь разбудить дочку. Этого не может быть! Зрение у меня совсем испортилось, или сознание помутилось. Неужели, он и, правда, вернулся? Пит… Бегу вниз по лестнице к двери, перепрыгивая через ступеньки. Я должна его увидеть, сказать, как мне его не хватало все эти месяцы, как я хочу быть с ним и заботиться о нем. Выхожу под омерзительный дождь в тапочках и без верхней одежды, но сырость меня сейчас мало интересует. Все потом, главное, что Пит вернулся. Лечу, сломя голову к его дверям, и вижу его в окне, Пит стоит спиной, а напротив него Делли. Ее в дистрикте не было, значит, он привез ее с собой и оставил в нашем доме. Встречаюсь с ней взглядом и замечаю в васильковых глазах долгожданную победу. Она по-хозяйски обнимает Пита и целует в губы… Чувствую, как перехватывает дыхание, а сердце пропускает несколько ударов. Жгучая боль сковывает все тело, заставляет плавиться душу. Поздно. Слишком поздно, мне уже ничего не исправить. Больше не вижу ничего. Глаза помутнели от слез, голова кружится, не понимаю, как все еще стою на ногах. Только одна мысль крутится в голове: «Бежать, бежать отсюда, и как можно скорее». Разворачиваюсь и со всех ног даю деру. Только не домой. В лес. Хотя бы на полчаса. Выплакать там все слезы, сбросить всю боль… Бегу, не разбирая дороги, не замечая кочек и выпирающих корней, а надо бы, потому что сильно запинаюсь за одну из них и падаю со всего размаху ничком, прямо в грязь. Новая порция адской боли сотрясает правую ногу. Не душевная, а физическая. Ударилась, вывихнула или сломала? Не знаю. Пытаюсь встать, невыносимая боль при этом, заставляет вскрикнуть. Не могу пошевелиться, так и остаюсь лежать в этой отвратительной луже под моросящим дождем, который разрастается с каждой минутой. Судорожно начинаю думать, что делать дальше. Из леса мне самой не выбраться, Сэй придет только послезавтра вечером, Хеймитч пьян, он обо мне и не вспомнит, мама приедет только через неделю. Пит не придет точно, глупо на него надеяться. Сколько времени пройдет прежде, чем хоть кто-то меня хватится? Я умру от холода, обезвоживания или когтей диких зверей. Вот так погибнет знаменитая Победительница - Огненная Китнисс Эвердин. Да и как они станут меня искать? Я сама не знаю, где я, слишком далеко убежала в самую глубь леса. Хотя Гейл бы нашел. Но он далеко, а кроме него некому. Дождь смывает мои следы, и с каждой минутой становится все холоднее. Все-таки нужно было одеться, потому что насколько холодно мне было только на арене, когда я бежала за лекарством для Пита. «Пит, Пит! − шепчу я, потом зачем-то срываюсь на крик. – Я не хочу умирать, что будет с моей дочерью за эти два дня? Она умрет от голода. Вряд ли ее плач кто-нибудь услышит. Помоги мне, Пит! Помоги!». Кричу, до хрипоты несколько часов, но холод медленно и верно забирает меня в свои сети, не могу больше шевелить губами, они уже, наверное, посинели; пальцы заледенели, а изо рта клубится пар. Мне хочется спать, знаю, что не должна, что нужно бороться, иначе я точно умру, но этот мертвый сон теперь не пугает меня, а кажется избавлением от всех напастей. Умирать, оказывается, не так уж страшно, как я думала. Смерть несет покой. Закрываю глаза и почти засыпаю, но чьи-то сильные руки трясут меня за плечи, будоражат, заставляя жить и мучиться дальше. − Солнышко, мое ты солнышко. Какое счастье, что я нашел тебя.