Настоящий отец моей дочери

– Прикрой рот, солнышко, – говорит мне ехидно Хеймитч, шумно попивая малиновую настойку. – Еще чуть-чуть и ты зальешь слюной всю гостиную. Неужели ни разу не видела своего муженька полуголым? – Не твое дело! – грубо отрезаю я, бросая на него свирепый взгляд, от чего ментор так и покатывается со смеху. Да, не видела! Да, ни разу! Ну, если не считать того случая у реки на семьдесят четвертых Голодных Играх, когда я нашла его измученного, еле живого, худого, с тяжелейшей раной в ноге. Только вот сегодняшний мускулистый, широкоплечий Мелларк с крепкой спиной, накаченными руками и рельефным торсом совершенно не похож на того худого умирающего мальчика - трибута. А после Пит не баловал меня таким вот «животрепещущим зрелищем», потому что не разгуливал по дому в одних обтягивающих шортах и тапочках. Не случилось бы, наверное, этого и сегодня, если бы не чудовищная жара дома. Я, конечно, закутавшись в шерстяной плед, ее не чувствую, но вот Хеймитч, одетый только в майку и кальсоны и постоянно обмахивающийся вчерашней газетой, словно веером, уже весь изворчался по поводу того, что «здесь пекло, как в аду». А все потому что Пит, заметив, как я после нескольких часов лежания на холодной земле постоянно мерзну, дров в камин не жалеет. Вообще мое тогдашнее бегство от всех проблем в лес закончилось насморком – хоть нос выжимай, высоченной температурой, беспрерывным чиханием, грудным кашлем и состоянием, близким к бронхиту, однако благодаря заботливым стараниям Пита и нескончаемым, непонятно откуда взявшимся сильным лекарствам, я постепенно иду на поправку. Сегодня ровно неделя, как я чувствую себя живой, и первый день, как Мелларк разрешил мне посидеть со всеми в гостиной, а не беспрерывно лежать в своей постели. Завтра должна вернуться мама. Боюсь и жду ее приезда одновременно. С Прим все в порядке, она звонила на днях и весело щебетала о «чудесной медицинской школе». Я честно призналась ей, что приболела, но об изменении своего семейного положения пока умолчала, поэтому меня очень сильно заботит реакция мамы на наше с Питом примирение. − Как ты себя чувствуешь? − ласково спрашивает мой спаситель, присаживаясь рядом и выдергивая из пелены тяжких раздумий. − Лучше, − улыбаясь, отвечаю я, прижимаясь к нему всем телом. − О, опять эти телячьи нежности, − по-стариковски брюзжит Хеймитч, закатывая глаза. – Пошел-ка я домой. Приду завтра утром на пироги, − подмигивает он на прощанье, надевая куртку и ботинки на меху. − Будем ждать, надеяться и верить, − смеется Пит, целует меня в макушку и запирает за ментором дверь. – Не устала? Спать не хочешь? − Нет, − кручу головой и сжимаю его руки, когда он вновь оказывается рядом. – Как там Рута? − Поела, побегала, разбросала игрушки и уснула. Чувствую, что отвыкла от меня за эти месяцы, но я постараюсь все исправить. Теперь вы обе от меня никуда не денетесь. − Да мы и пытаться не собираемся. Расскажи мне что-нибудь. − Что? − Сказку. Ты ведь много их знаешь. − Хочешь послушать? − он на минутку задумывается, а затем аккуратно укладывает меня на диван и пристраивается рядом. – Жил был один мальчик, и однажды он влюбился в девочку, которая пела так, что даже птицы в округе замолкали, слушая ее голос. Но девочка была молчаливой и тихой, и часто уходила в лес на охоту, а мальчик боялся с ней заговорить. Шли годы, а смелости у мальчика так и не прибавилось… − Это девочка была трусливой. Трусливой и глупой, − зевая, произношу я. – Слишком многих вещей не понимала. − А теперь? − А теперь ей без мальчика даже дышать больно. − Я с тобой. Никуда не уйду, − он продолжает мне тихо нашептывать нашу историю, а я медленно погружаюсь в сон. В блаженный сон, в котором больше нет смерти и крови. Но поспать долго мне не удается. Из сладких объятий Морфея меня выдергивает противный стук в дверь. Не открывая глаз, чувствую, что Пит, стараясь шуметь как можно меньше, идет встречать непрошеных гостей. «Неужели, мама?», – проносится в моем сознании. Нет, к сожалению, не она. Наспех одетая, с неприбранными волосами, бледная, осунувшаяся, с огромными синяками под глазами из-за могучего плеча моего бывшего мужа выглядывает заплаканная Делли. На мгновение мне даже становится жаль ее: похоже эта девчонка напрочь забыла про еду и сон. Однако жалость к ней быстро рассеивается: блондинка, окончательно втоптав свою девичью гордость в грязь, умоляет Пита вернуться к ней, плачет и пытается обнять его. – Делли, – Мелларк, как обычно спокоен и вежлив. – Я с самого начала говорил тебе, что у нас ничего не получится, что я люблю Китнисс, а ты настаивала. – Но ведь вы развелись, – почти шепчет она, сопровождая каждое слово всхлипами. Мерзавка! Как же хочется выгнать ее с порога своего дома, вырвав на голове все волосы, только вот сломанная нога не позволяет! – Да, развелись, – тихо продолжает мой бывший муж. – Но это была ошибка. Думал, что смогу разлюбить ее, забыть, но, видимо, я однолюб. Сойдись мы с тобой, и нас постигла бы участь моих родителей. – Она тебя не достойна! – со злостью кричит девушка. – Нет, сейчас все по-другому, я чувствую, – Делли трясет головой и отворачивается, всем видом показывая, что она мне все равно не верит, Пит пытается ее успокоить. – Послушай, ты можешь жить в моем доме, сколько хочешь… – Не надо! Не могу! Рано или поздно, ты вернешься и ее приведешь. А сейчас там твой отец нарадоваться не может, что она снова тебя охомутала. – Папа относится к Китнисс как к родной дочери. – А твоя мать любила меня! – Возможно, но это ничего не изменит, − мягко произносит он. – Не бойся, Пит, я не буду тебе обузой, − выкрикивает его подруга детства, выдержав длинную паузу. − Тебе не придется от меня прятаться, как сейчас. Завтра поеду в Капитолий. – Думаю, это правильное решение. Хочешь, поговорю с Цинной и Порцией, у них, наверняка, есть в друзья в кинематографе? Исполнишь детскую мечту – будешь сниматься в кино. – Забудь. Сама справлюсь. Все пустое. Прощай, Пит! – она быстро разворачивается на каблуках и убегает прочь, хлопнув дверью. − Ты все слышала? – с грустью в голосе спрашивает Пит, минутой позже, заметив мои открытые глаза. − Слышала. Надеюсь, в Капитолии ей станет легче. − Надеюсь. Ну что, пора нам в кровать, − смеется он и, легко подхватив меня на руки, несет вверх по лестнице. Всю последнюю неделю мы спим вместе, и я почти забыла, что такое видеть во сне кошмары. − Китнисс, завтра возвращается твоя мама, − осторожно начинает он, прижимая меня к себе, когда мы уже лежим в постели. − Ты боишься? − Она мне не обрадуется. − Это ничего не изменит, − произношу я, глядя ему в глаза, и глажу по голове, пока он не засыпает. Тяжелый стук в дверь раздается в тот самый момент, когда мы с Питом завтракаем на кухне. − Странно, − удивленно произносит мой бывший муж. – Поезд ведь днем приезжает. Он быстро отпирает дверь, и я отчетливо слышу, как легко входит в дом мама. − Пит? – словно не веря самой себе, потрясенным голосом произносит она. – Что-то с Рутой? − Все нормально, − спокойно отвечает он, а мне почему-то становится не по себе. Мама проходит на кухню и восклицает при виде моей перебинтованной ноги, следом за ней идет, чертыхаясь Хеймитч, у которого Пит тут же забирает потрепанный чемоданчик. − Упала. В лесу. Перелом, − быстро отвечаю я на обеспокоенный взгляд. – Спасибо, Хеймитч, что встретил маму, но лучше бы все-таки предупредил нас. − Я поздно узнал, что поезд приедет раньше, а вам вроде как не досуг в последнее время, − хохотнув, объясняет ментор. Мама хмурится, поджимает губы и внимательно осматривает мою ногу. − Гипс наложен правильно. Еще сюрпризы есть? − Все перед тобой. – Значит, решили опять попробовать быть вместе, – тихонько шепчет она, пока Пит несет наверх чемодан, а Хеймитч утоляет жажду. – Не попробовать, – безапелляционно отрезаю я. – Мы хотим быть вместе. Всегда, − мама молчит, явно не понимая такой перемены, и исподтишка продолжает медицинский осмотр. Я беру ее за руку и твердо заявляю. − Это без чьей-либо указки, а потому что мы любим друг друга. − Понятно, − мама пытается улыбнуться, но получается у нее плохо. Пит присаживается справа от меня. Хеймитч в это время колдует над чайником. − Вы дочку кормите? − настороженно начинает мама. − Она еще не проснулась, я заглядывал к ней. Как Вы добрались, миссис Эвердин? − вежливо поддерживает разговор Пит, наливая ей чай. − Хорошо, − сухо отвечает мама. − Как там устроилась наша Прим? – пытаясь разрядить обстановку, вставляет словечко Хеймитч, и у мамы тут же теплеют глаза. − Примроуз очень нравится второй дистрикт, школа и военный госпиталь. Там хорошее оснащение, занятия часто ведут бывшие капитолийские врачи, те, что делали операции Победителям. − О, они просто кудесники! – иронично добавляет Хеймитч: − Отлично мне когда-то залатали кишки и живот. − Они многому научат нашу девочку, − с гордостью в голосе договаривает мама. − Надеюсь, Прим быстро заведет друзей и не будет очень печалиться из-за разлуки с нами, − говорю я. − Уже завела, − заговорчески шепчет мама. − По-моему ей нравится Рори. Она так радовалась, когда увидела его на вокзале. За два с половиной месяца этот мальчишка так повзрослел, что я даже его не узнала. Он будет таким же красавцем, как Гейл, который, кстати, передавал тебе привет. Чайная ложка с леденящим душу звоном выпадает из руки Пита, он крепко сжимает кулаки, а я чувствую, как щеки заливает яркий румянец. Вот ведь черт, а все так хорошо начиналось! Мама, конечно, не со зла, но утро уже безвозвратно испорчено… − А как там дочка мэра? – возвращает разговор в мирное русло Хеймитч. − За Мадж пытаются ухаживать многие сослуживцы Гейла, но он стережет ее, как цепной пес, и на пушечный выстрел никого к ней не подпускает. − Думаю, он все-таки на ней женится, − театрально хохотнув, прибавляет бывший ментор, бросив в сторону Пита обеспокоенный взгляд. Больше за столом никто не произносит ни слова. Пьем чай и едим пирог в гробовой, давящей на совесть, сознание и душу тишине. Пит встает первым, и сердце у меня сжимается в комок: я снова начинаю бояться, что он уйдет и не вернется. − Приятного аппетита, пожалуй, я пойду. − Пит, унеси меня, пожалуйста, наверх, − с мольбой в голосе произношу я. Брови у мамы ползут высоко вверх, когда мой бывший муж подхватывает меня на руки и поднимается по лестнице. – Ты ведь придешь сегодня вечером? − шепчу я ему по дороге в спальню. − Думаю, что теперь, когда вернулась твоя мама, это, по меньшей мере, неприлично. − Да плевать мне на приличия, − хочется закричать мне, но я все-таки сдерживаюсь и использую другой аргумент. – Значит, сегодня нас опять будут мучить кошмары? − Китнисс, − он вздыхает и начинает накручивать на палец прядь моих волос. − Для миссис Эвердин мы официально развелись, и ей трудно понять, что я здесь делаю. − Надеюсь, что только для миссис Эвердин, − резко говорю я, а спустя мгновение мягко добавляю: – Мама не злится на тебя, просто она смущена и плохо понимает во что верить. − Думаю, она догадывается, что я хоть и косвенно, но все же виноват в том, что ты временно не можешь ходить. − Пит, виновата только моя глупость! – глажу его по голове. − Я позвоню вечером, − он отстраняется, но я успеваю его поцеловать. − Буду ждать. Мне невыносимо тоскливо и одиноко. Сколько еще знакомых нам людей отреагируют также как мама? Развелись, помирились – кому какое дело? Это наша жизнь! Бью кулаками свою подушку и обнимаю ту, на которой спал Пит. Вечером он не звонит, а приходит, и я еле сдерживаюсь, чтобы не закричать от радости. − Как дела? – спрашивает он, садясь в старое кресло. − Скучно. − Придется потерпеть. А потом мы что-нибудь придумаем. Я вздыхаю и рассказываю ему то, о чем думала последние несколько часов. – Помнишь, мы решили начать все с начала, с чистого листа? – спрашиваю я и замечаю удивление в его глазах. – Помню, – настороженно отвечает он. – Так вот я подумала, что слова нужно подкреплять действиями. – Что ты предлагаешь? Отчаянно пытаюсь вспомнить все, что рассказывала мне мама о начале их отношений с папой, о чем шептались девчонки в коридорах, и вдруг безумная идея сама собой заполняет мои мысли. – Ты любил меня, а я испытывала к тебе огромную благодарность за хлеб, спасший меня от голода. Но мы боялись подойти друг к другу. А потом после игр нас объявили парой, и нам пришлось изображать любовь на камеры, а на деле мы шарахались друг от друга. Затем нас поженили, и романтики в нашем браке было не особенно много. – Я хотел, Китнисс, всегда хотел, но ты не позволяла. – Знаю. Не хочу вспоминать, я была ужасной, − замолкаю, а потом начинаю вновь: − Все нормальные люди сначала ходят на свидания… А у нас их вроде как и не было. – Свидания? – произносит он ошалелым голосом, и я тут же становлюсь пунцовой, понимая всю абсурдность этой идеи. Глупость какая: бегать на свидания к человеку, с которым ты почти год прожила в законном браке и по документам даже родила от него дочь. – Свидания! – тем временем проговаривает он задумчиво и от чего-то расплывается в улыбке. – Ты, правда, хочешь сходить со мной на свидание? Я всматриваюсь в лицо своего бывшего мужа, пытаясь понять: шутит он или серьезно настроен. Это мой девятнадцатилетний Пит Мелларк, который прошел через Голодные игры, видел, как горел его родной дистрикт, как умирали люди, или это пятнадцатилетний юнец, влюбившийся первый раз? Однако сама не понимая почему, радуюсь такой реакции и честно отвечаю: – Да. Правда, сходить пока особо некуда. Зима на улице, и дистрикт медленно отстраивается. − Да разве это важно? Сходить можно куда угодно – было бы желание, − смеется он и впервые сам целует меня в губы. – Я буду навещать тебя, пока не снимут гипс и приносить подарки, – его глаза начинают лихорадочно блестеть, а я понимаю, что в первый раз все сделала правильно. На следующий день случается наше первое свидание. Пит приходит в начале второго, приносит пышный пшеничный хлеб для мамы, сырные булочки для меня и свежее молоко для Руты. Он ведет себя преимущественно сдержано и даже чопорно, а мама так переживает за меня, что проявляет необычную для нее строгость и не сводит с нас глаз. Мы целый день возимся с Рутой, играем, ласкаем, кормим и учим говорить, а когда она засыпает, украдкой целуемся в детской. Пит уходит поздно вечером, но едва за ним закрывается дверь, как я начинаю скучать по нему и ждать скорейшего возвращения. Во второй день он приносит необыкновенно вкусные бисквитные пирожные, и мы с мамой съедаем их за утренним чаем. В обед приходит Хеймитч и травит несмешные анекдоты, над которыми мы с Питом смеемся только из вежливости. Он сжимает мою руку под столом и улыбается, заставляя краснеть. Вечером он читает нам с Рутой сказку про Белоснежку, и мы засыпаем, так и не узнав, чем она закончилась. Во сне я чувствую его губы. В конце первой недели я начинаю передвигаться по дому на костылях, которые неизвестно откуда принес мой любимый, секретничаю с мистером Мелларком и узнаю несколько любимых блюд Пита. Тайком учусь их готовить и балую ими любимого следующие шесть дней. На седьмой он приносит капитолийский шоколад и комнатную белую орхидею. На двадцать первый день мама окончательно перестает хмуриться и достает с пыльной антресоли наш старый семейный фотоальбом. Мы смеемся, сидя на диване в гостиной, а Пит внимательно рассматривает мои немногочисленные детские снимки. На следующий день он приносит свой альбом, и я повторяю его вчерашние действия. Через месяц мне снимают гипс и мы, наконец-то, втроем идем гулять на улицу. Играем в снежки, лепим снеговиков и рассказываем друг другу тайны своего детства. Если погода позволяет, мы сидим в беседке, крепко обнявшись, и считаем звезды, пока не замерзнем. Я тихонько напеваю ему песню Долины, а он растирает мои ледяные ладони. Часто, внимательно всматриваясь в мои глаза, Пит задает мне один и тот же вопрос: − Ты, правда, любишь меня? − Люблю, − не устаю отвечать я, прикасаясь к его губам и крепко обнимая за шею. Знаю, что мне придется произнести эту фразу еще не одну сотню раз, прежде чем, Пит окончательно будет уверен в моей искренности. Иногда мы ходим в лес и наслаждаемся его тишиной, делаем кормушки для соек, навещаем Хеймитча и заглядываем в Котел, играем в догонялки с Рутой, участвуем в строительстве новой пекарни. Наши свидания забавны и по-детски наивны, но они до безумия нравятся нам обоим, потому что, благодаря им, мы по-настоящему узнаем друг друга. Через пятьдесят два дня после маминого возвращения, Пит приглашает меня в свой дом на романтический ужин. Я надеваю для него сшитое Цинной фиолетовое платье с расклешенной юбкой и черные туфли-лодочки. Распускаю привычную косу, отчего волосы становятся слегка волнистыми, и наношу на шею капельку духов. − Ты такая красивая, − шепчет он, встречая на пороге и пропуская вперед. Я улыбаюсь ему самой любящей улыбкой, заметив небесно голубую рубашку и светлые брюки со стрелкой. Он усаживает меня за по-капитолийски богатый стол с большим количеством красиво украшенных и аппетитно пахнущих блюд. По бокам стоят свечи, а в центре – тушеная баранина с черносливом и сырные булочки. На вино у нас табу, теперь не пьет никто, включая, Хеймитча. − Вкусно, − говорю я, стараясь попробовать все, что он приготовил. − Я рад, что тебе нравится, − шепчет Пит, не сводя с меня глаз. − А мистера Мелларка не будет? − Я отправил его к Хеймитчу. Сегодня этот вечер только наш. − Наверное, он как всегда ехидничал и подшучивал? − Удивительно, но нет. Эффи влияет на него положительно. − С ней ему не будет так одиноко − И ей тоже. Думаю, они, наконец-то, поняли и нашли друг друга, как мы. После ужина Пит включает красивую музыку, и мы танцуем, тесно прижавшись друг к другу. Сегодня, целуя меня, Пит позволяет себе куда больше, чем обычно. Мое тело горит от его прикосновений, слияния губ уже не хватает, страсть ловко ловит нас в свои сети и затуманивает рассудок. Голод, жажда и желание перемешиваются и образуют неразрывное целое. Я чувствую его нарастающее возбуждение, люблю и хочу быть с ним, но в какой-то момент он отстраняется от меня и, тяжело дыша, хрипло произносит. − Тебе пора домой. − Что? – не могу поверить своим ушам. Он хочет, чтобы я ушла вот так?! − Не сегодня, − примирительным тоном говорит он. – Еще не время. − Нет? – очень хочу обидеться, но вовремя успокаиваюсь. Если сейчас Пит не хочет идти в спальню, значит, на то есть веские причины. Я понимаю весь тайный смысл его поступка в день, когда из второго дистрикта приходит телеграмма, в которой Гейл и Мадж приглашают нас на свадьбу. Его плечи расправляются, а во взгляде появляется стойкая уверенность в себе. − Миссис Эвердин, − вдруг заявляет он, и мне почему-то даже становится страшно. – Я прошу Вас отдать мне в жены Китнисс, а я постараюсь стать для нее хорошим мужем. Тарелка выпадает из маминых рук и треском раскалывается. − На счастье, − с надеждой в голосе говорю я и выжидающе смотрю на маму. − Пусть сама решает, − сконфуженно мямлит она и уходит в детскую. − Ты выйдешь за меня замуж? − спрашивает Пит, с улыбкой глядя на меня. − Выйду, − отвечаю я, уже не сомневаясь.