Лантана

      — Твою мать, — сдержанно шикнул СонГю, широким шагом преодолевая лестничный пролёт между вторым и третьим этажами школы.       Чёртово собрание началось добрых пятнадцать минут назад, и Ким был почти уверен, что больше ни у кого из его коллег не хватило наглости заявиться туда с таким опозданием. Но что Гю мог поделать? Разве что чуть больше думать головой, прежде чем упиваться в хлам воскресным вечером, когда завтра, между прочим, на работу и на архиважное совещание, где обязан был собраться весь педагогический состав школы.       Когда СонГю проснулся, СонДжона рядом не оказалось, как и каких-либо признаков его былого присутствия; там, где ещё вчера лежало его точеное тело, теперь была только холодная простыня. Одежда СонГю, ранее разбросанная по всему номеру в порыве страсти, была аккуратно сложена и ровной стопкой лежала на придвинутом к кровати стуле — это, пожалуй, единственный след, который Джон оставил перед уходом. Как себя чувствовал СонГю? Последней сволочью он себя чувствовал, которая заляпала своей мерзкой похотью абсолютно невинное, нежное существо — по крайней мере, в глазах Гю СонДжон представлялся именно таким.       Оказавшись на нужном ему четвёртом этаже, СонГю чуть приостановился, давая себе возможность перевести дух, хотя по-хорошему надо было со всех ног нестись в учительскую, где его, должно быть, уже заждались. Из-за поворота на мужчину чуть ли не налетела опрятная, милая девчушка лет четырнадцати отроду; она, подняв на Гю в тот же момент в изумлении округлившиеся глаза, пролепетала быстрое приветствие и сиганула по лестнице вниз. Ким не успел сказать чего-то в ответ, но в очередной раз поразился тому, какое впечатление производит на детей его сегодняшний видок.       А видок у него был, конечно, из ряда вон: последствия вчерашней драки отпечатались на его опухшем лице уродливыми фиолетовыми пятнами, которые разукрасили кимовскую физиономию вплоть до полной неузнаваемости. Реакцию коллег на такой внешний вид у СонГю представить не получалось, да и, чего греха таить, представлять было страшно, а ведь спустя немного-немало пару минут он вынужден будет столкнуться со всеми здешними педагогами разом. Со своей блестящей репутацией, заслуженной посредством многолетних трудов, можно было прощаться, чем Гю и прозанимался весь оставшийся путь до учительской.       Из-за нужной двери СонГю слышал голоса, спокойные и местами даже ленивые, — очевидно, собрание не спешило набирать обороты, а значит и Ким не пропустил ничего интересного. Мужчина постучался, подавляя волнение глубоким, шумным вздохом, и открыл дверь в кабинет, привлекая к себе внимание сразу нескольких учителей, с каждым из которых Ким был лично знаком. Их и без того не бурное обсуждение теперь и вовсе сошло на нет; педагоги в гробовом молчании сверлили СонГю взглядами, выражающими столько непонимания, как если бы перед ними предстало что-то сверхъестественное, а не всего лишь знатно подбитый Гю.       — Прошу простить за опоздание. Я могу войти? — спустя секунды поинтересовался Ким, разом приводя шокированных учителей в чувства. Взгляды, до того момента прожигавшие в СонГю дыры, рассеялись, и только один человек продолжал беззастенчиво смотреть на него в упор.       И в глазах у МёнСу было даже не непонимание — ужас, а сам парень побледнел до состояния свежего трупа и сжал губы в тонкую обескровленную полоску, как будто бы норовя вот-вот разрыдаться. Гю знал, что не должен был смотреть, умолял себя не делать этого, но глаза сами по себе косились в сторону кимовского теперь уже бывшего, а СонГю ловил себя на том, что хочет подойти к МёнСу, невесомо приобнять за плечи, по-отечески коснуться виска губами и «ну хватит, Су, всё в порядке», хотя ни хрена уже не было и не будет в порядке. За одну только мысль об этом СонГю хотелось себя ненавидеть.       Получив чуть запоздавшее разрешение от директора, восседавшего во главе продолговатого стола, Ким проследовал к свободному стулу, находящемуся как назло почти что напротив Су. Он, к слову, за все это время даже не попытался оторвать от Гю взгляда, но прежнего ужаса в его глазах не было, а было бесконечное множество вопросов и бездонная жалость — точно так же СонДжон смотрел на СонГю вчера, обрабатывая его не поддающиеся исчислению ранки.       Директор пыхтел что-то про успеваемость классов, к середине года покатившуюся по наклонной, с укором подмечал очередные проступки местных хулиганов, заливал про грядущую череду праздников и посвящённые им тематические концерты, неосторожно намекая классным руководителям, что пора бы им потихоньку взывать своих учеников к активности. И Ким слушал, хотя особого смысла не было — от классного руководства он отказался ещё без малого два года назад, найдя это занятие слишком утомительным и вместе с тем совершенно неблагодарным. У СонГю, как у учителя математики, и без того хватало хлопот: уроков много, и подготовка к каждому из них требовала столько времени, что на качественную слежку за целым классом его попросту не оставалось, а работать чёрт-те как Гю не привык — совестно было.       И если поначалу терпеть этот трёп было не столь затруднительно, то уже спустя минут двадцать СонГю одолевала странная смесь из желания лезть на стену от скуки и желания провалиться сквозь землю, лишь бы не чувствовать всем своим нутром эти дрянные взгляды, изучающие его, как неведомую зверушку. Про себя он выдал одну единственную мысль — «Домой хочется» — и усмехнулся: дома-то у него не осталось. Осталась только злосчастная Лантана, по возвращению в которую Ким столкнется со столькими проблемами разом, что школа мужчине раем покажется, а это совещание — снизошедшей на него божьей благодатью. СонГю ведь так и не придумал, что делать с СонДжоном, а делать что-то нужно было в срочном порядке, чтобы не допустить ненароком усугубления ситуации. Как извиниться перед Джоном так, чтобы не выглядеть в его глазах конченым идиотом, при этом не задев такое ранимое юное сердечко? Гю ведь вовсе не извращенец и далеко не из той категории людей, которые могут сперва дать надежду и сразу же не отходя от кассы плюнуть в душу, он был просто... пьян. Пьян и весь на нервах. Что он мог с собой поделать? А что будет делать теперь?       — Вопросов больше нет? — директор вопросительно повёл бровью, окидывая учителей долгим выжидательным взглядом, но, так и не услышав отклика, с неприкрытым облегчением выдохнул. — Можете быть свободны. До завтра.       СонГю из приличия дождался, когда первые педагоги начнут покидать учительскую, а после буквально-таки сорвался с места, лелея мечту не наткнуться по пути ни на одну любопытную душу, которая осмелится спросить у него это чёртово «А что случилось?». В частности, он надеялся на то, что МёнСу его не догонит, а догнать он попытается, в этом у Гю не было ни малейшего сомнения, и потому мужчина едва ли не пускался в бега, пересекая очередной безлюдный коридор. Предчувствия его не обманывали, он уже слышал приближение до боли знакомых ему шагов, и правильнее было бы, наверное, их игнорировать, но кимовские ноги сами по себе сбавляли ход.       — СонГю! — попытка бегства была с треском провалена. МёнСу подобрался к нему настолько близко, что Гю мог отчётливо слышать его сбившееся дыхание. — СонГю, подожди... — чужие пальцы ухватили мужчину за рукав, и СонГю непроизвольно обернулся на Су, от одного вида которого ему сейчас захотелось отбросить в сторону гордость, забыть все свои принципы и так по-банальному сдаться. — Где ты был? Кто это сделал?       Впрочем, сдаться ему захотелось только на секунду, и это желание быстро ушло на пятидесятый план, стоило СонГю вспомнить те слова, что МёнСу говорил ему сутками ранее, и то унижение, которое Гю из-за его слов ощутил. Он брезгливо стряхнул мёнсуновскую руку со своего локтя, чтобы как ни в чём не бывало продолжить чеканить шаг:       — Не твоё собачье дело.       — Ким СонГю! — Су снова попытался остановить возлюбленного, но, поняв, что ловить его руку будет бесполезно, пошёл на более решительные меры: он резко дёрнул СонГю за плечо и, воспользовавшись его секундной растерянностью, вжал спиной в стену. — Объяснись немедленно, иначе я за себя не ручаюсь.       Ответом ему послужило молчание и тяжёлый, не выражающий ничего кроме раздражения взгляд, под давлением которого МёнСу хотелось разреветься. Что он сделал? Чем заслужил такое отношение от человека, ради которого без колебаний мог бы пожертвовать всем? Су не знал и ощущал себя в такой глубочайшей безысходности, что от собственной беспомощности готов был взвыть; он не в силах чего-либо изменить при всём своём желании, ведь Гю не слушал его, не слышал и даже не пытался услышать, и осознание этого окончательно добивало. МёнСу, так и не сумев совладать с эмоциями, впился в губы СонГю своими, увлекая того в отчаянный, односторонний и глупый поцелуй; ощущения были сродни тем, как если бы Су возжелал засосать стену — от Гю так же не чувствовалось никакой отдачи.       Но проиграть эту войну МёнСу не мог — если СонГю уйдёт сейчас, у него ничего не останется, только голое существование без задатка какого-либо смысла. Переведя дыхание, утихомирив роившиеся в голове мысли, Су осторожно посмотрел в по-прежнему холодные глаза Гю и заговорил уже на порядок мягче:       — Мы же оба в курсе, что сильно вспылили вчера. Я знаю, прости, мне нужно было отнестись к тебе с большим пониманием, но... — МёнСу резко замолчал, утыкаясь носом в основание шеи старшего. Никакого «но» не последовало. — Ну зачем ты ушёл, Гю? Почему не отвечал мне? Я же места, блин, себе не находил, ночь не спал, рыдал в подушку с телефоном в обнимку... Не глупи, СонГю. Я люблю тебя.        В этот момент МёнСу почему-то показалось, что ему удалось добиться чего-то своей тирадой, царапнуть Гю за живое — в этой глыбе льда определённо точно что-то должно было поменяться, по-другому и быть не могло. Исполненный этой надежды, Су поднял на мужчину свои глаза, и... В СонГю ничего не изменилось. Всё то же изуродованное синяками лицо, выражающее один только конца и края не ведающий холод.       — Всё сказал? — голос СонГю показался Су незнакомым, без привычных родных переливов, а то и вовсе каким-то неживым. Руки младшего, до этого упиравшиеся в стену по обе от Гю стороны, повисли вдоль тела МёнСу, точно плети. — Чудно. А теперь, будь так добр, забудь меня.       Случайно, а может, напротив, нарочно СонГю задел плечо МёнСу своим и продолжил в размеренном темпе двигаться к выходу из школы, так непринуждённо, как будто ничего и не случилось вовсе. Как будто так и было нужно.       С каждым своим шагом Гю отдалялся от МёнСу, и по мере этого парню всё больше казалось, точно внутри него что-то безвозвратно ломалось и тонуло в бесконечном потоке разрушительнейшего пламени, обращающего пеплом всё, что было можно, оставляя на месте мёнсуновской души не более, чем клочок зияющей пустоты. И это было настолько больно, что любая самая изощрённая пытка, выдуманная когда-либо человеком, даже рядом не стояла с теми чувствами, какие терзали МёнСу сейчас. Он же без преувеличения жил этим человеком: просыпался, чтобы видеть его, и засыпал с мыслью о том, что увидит его завтра, — а больше Су ничего и не нужно было.       МёнСу заплакал, смотря мужчине вслед с вялой надеждой, что тот вот-вот обернётся... одумается... и останется.       СонГю не оборачивался, не одумывался и невыразимо сильно себя ненавидел.

***

      СонГю приоткрыл дверь лантановской столовки и быстро юркнул в тепло помещения, неловко потирая замёрзшие плечи, — для рубашки с коротким рукавом уже было довольно-таки прохладно, но Ким в который раз забывал об этом. Сегодня здесь царило удивительное спокойствие, по крайней мере пока что: час был относительно ранний, а сумерки только начинали подступать, лениво и потихоньку. Посетителей мало, из них в глаза бросалось разве что молоденькое семейство на самых задворках зала и две по-глупому хихикающие подружки за столиком возле окна, остальные несколько человек точно бы сливались со здешней обстановкой, подобно элементам декора. Словом, несмотря на то что столовка за это время мало чем изменилась, атмосфера в ней сильно разнилась со вчерашней, и это было уже не Чикаго тридцатых годов, а что-то явно попроще.       СонДжон, так активно носящийся по залу вчера, сейчас откровенно бездельничал, облюбовав стул за пустующей барной стойкой. Вид его, однако, не был печальным, а скорее скучающим, но что-то СонГю подсказывало, что после их скорого разговора настроение Джо знатно подпортится. Речь, к слову, мужчина так и не придумал — слова и мысли в его голове попросту разбегались кто куда, а потому Гю решил не утомлять себя долгими думами на этот счёт и импровизировать, импровизировать, импровизировать...       Он подошёл к СонДжону чуть сбоку, рассматривая его аккуратный профиль, и в очередной раз заметил одну странную вещь: этот парнишка был милым, местами женственным, но вся эта миловидность не казалась нелепой или «пидорской», она... действительно привлекала, и это было не простое влечение в плане сексуальном, а что-то более сложное и совсем для СонГю непонятное.       — СонДжон? — осторожно окликнул он, останавливаясь от юноши на расстоянии в пару шагов. Джон чуть повернул голову, их взгляды встретились, и в этот момент на лице парня не отразилось ни одной внятной эмоции — разве что бровь вопросительно приподнялась. — Добрый вечер.       — Здравствуйте. Чем могу помочь? — официальный тон с примесью ощутимого холодка — в представлениях СонГю их сегодняшняя встреча должна была быть несколько иной, а потому мужчина на секунду как-то потерялся.       Но тут же пришёл в себя и уселся на соседний с сонджоновым стул, чем ещё больше удивил младшего, хотя удивление с большим трудом пробивалось сквозь равнодушное выражение на его лице.       — Я хотел поговорить. И принести свои извинения за вчерашнее. Я...       — Не утруждайтесь. Давайте просто забудем об этом, — СонДжон уселся к СонГю в пол-оборота, ожидая на предложение реакции, хотя у мужчины складывалось ощущение, что его слова существенной роли сейчас не играли — всё было решено.       Гю не узнавал в этом парне того Джона, с которым имел дело ещё вчера. Куда делась его наивность, которой веяло за версту? Где та мягкость в глазах и голосе? И почему СонГю так резко стало казаться, что Ли СонДжон далеко не так прост, как то показало первое впечатление? Так или иначе, резкие перемены в юноше Гю напрягали, но, к собственному же удивлению, не отталкивали.       — Что скажете? — после недолгой паузы полюбопытствовал СонДжон, неотрывно смотря на СонГю в упор.       — Я скажу, что...       И тогда мужчина всерьёз задумался — зачем он вообще сюда пожаловал? Извинения ведь были далеко не единственной его целью, а будь оно так, он бы без лишних раздумий мог бы согласиться забыть эту ночь и жить припеваючи дальше. Поступить подобным образом СонГю не мог — что-то ему мешало, а ещё это что-то не давало Гю так просто оставить этого парнишку.       СонДжон красивый и, по-видимому, не такой уж и глупый — и ни одного существенного изъяна, по крайней мере, пока Гю его не обнаружил. Сам СонГю свободный, только распрощавшийся с очередными отношениями и жаждущий эти отношения поскорее забыть, а что способно помочь отвлечься от одного человека лучше, чем другой человек? Ничего, тут и думать не надо, и то, что СонДжон весь из себя такой идеальный, точнее, просто более-менее удовлетворяющий кимовским вкусам, только шло на руку.       — Я скажу, что нам следует перейти на «ты», — СонГю постарался улыбнуться одной из своих самых обворожительных улыбок, и, судя по тому, как смягчилось выражение лица младшего, ему это удалось. — И, по возможности, узнать друг друга получше. Как идея?       — Вот оно что, — звучало так, будто из этих кимовских слов СонДжон смог сделать какой-то замудрённый вывод, о содержании которого Гю оставалось только догадываться. — Я не против.       — Тогда... расскажешь о себе что-нибудь?       Стоило мужчине озвучить этот вопрос, как СонДжон не без тени смущения захихикал, запуская пальцы в свою чуть волнистую чёлку. Он помедлил с ответом, разбавляя повисшее молчание своим протяжным, вдумчивым мычанием, и взглянул на СонГю с некой робкой игривостью.       — Да нечего, в сущности, рассказывать. Мне скоро двадцать, работаю, как видишь, здесь... Живу здесь же, не жалуюсь вроде, — Джон забавно сморщил нос, продолжая пропускать редкие смешки.       — Живёшь?       — Живу. Лантана стала мне домом, — СонДжон пожал плечами; в его словах звучала тёплая, добрая тоска, а, когда СонГю непонятливо посмотрел на юношу, Джон улыбнулся ему очень нежно — в груди у мужчины что-то защемило. — Так уж вышло, что с родителями я контакт не поддерживаю уже много лет; понятия даже не имею, где они могут быть сейчас. Некоторые, слыша это, начинают думать обо мне, как о глубоко несчастном человеке, но, ты знаешь, нет, — юноша неловко опустил глаза и продолжил говорить уже чуть тише, как будто бы он посвящал СонГю в какую-то величайшую тайну, которую не должны были услышать ни одни посторонние уши. — Владелец Лантаны... Хоя-хён. Бармен. Он очень хороший человек. Принял меня как родного, пристроил к себе на подработку, жильём обеспечил, да и вообще всем, что для жизни нужно. Даже в местную вечернюю школу пропихнул, чтобы я смог дополучить образование, хотя не особо-то хочется. Да и зачем?       — Что значит «зачем»? В наши дни без образования никуда. Не упускай возможность, — будучи учителем вот уже который год, СонГю нередко читал своим детям нотации на тему надобности образования в человеческой жизни, но сейчас решил от этого воздержаться — не те обстоятельства. — Ты должен быть сильно благодарен Хое за то, что он сделал всё это для тебя.       — Я благодарен, правда. Мне просто... неловко. Иногда я чувствую себя совершенно пропащим человеком, которого ни школа не исправит, ни универ... гроб только, — СонДжон засмеялся, но что-то СонГю подсказывало, что отчасти юноша и впрямь был о себе такого мнения.       — Это ещё почему?       — Ну, скажем так, я тяну не всю программу, хотя, со слов учителей, её преподают старшеклассникам и в обычных школах. Стыдно. А математика для меня так вообще тёмный лес, — СонДжон прыснул в кулак, но тут же убрал его от лица и посмотрел на мужчину с каким-то детским любопытством. — Но это всё ерунда. Что ты про себя расскажешь?       — Я... — встречный вопрос сбил СонГю с панталыку. — Я преподаю математику в школе. Иронично, правда?       — Серьёзно?! — и без того большие глаза СонДжона в изумлении расширились, как будто профессия учителя математики была необычна наравне с промышленным альпинизмом. — Ну надо же. Судьба, наверное.       СонГю уже приоткрыл было рот, чтобы продолжить свой сказ, но в этот же момент распахнулась дверь, запрятанная за барной стойкой меж двух шкафчиков с алкоголем. На пороге показался никто иной, как сам Хоя, воинственно закатывающий рукава своей рубашки; его брови сошлись на переносице, и мужчина пробежался своим строгим взглядом по всему помещению, останавливая его на СонДжоне.       — Ты чего расселся-то, малой? Ноги в руки и марш за работу, потом потрындишь, — злобы в его голосе не чувствовалось, но, тем не менее, тон был приказный — СонГю с перепугу даже чуть вздрогнул.       — Уже иду, — демонстрируя недовольство всем своим видом, СонДжон неохотно поднялся с насиженного места и потопал вглубь зала, бросив Гю напоследок: — Прости, СонГю, продолжим потом.