Лантана

      МёнСу четвёртую неделю не появлялся в школе. Не объясняя причин, не боясь потерять хорошую работу, не обещая вернуться — он просто пропал, и разве что только слепой мог не заметить столь весомой пропажи.       СонГю слепым не был, неявку Су на рабочее место приметил в первую же пару дней, и не то чтобы его сильно заботил этот момент, но... чуть-чуть. Ввиду прогулов МёнСу автоматом становился первым в списке кандидатов на увольнение, имея все шансы на раз-два вылететь с довольно-таки неплохой работки, и найти вторую такую на сегодняшний день будет очень затруднительно. Проблема, впрочем, состояла даже не в этом: Су, конечно, был тем ещё лоботрясом, но к карьере своей относился ответственно и прогулять рабочий день без причины не мог, а вот что за причина была у него сейчас — вопрос. Ответа на этот вопрос у СонГю не было, и оставалось только предполагать, но всякое своё предположение мужчина отчаянно пресекал на корню — его это не волнует, не волнует, не волнует...       Не волнует, конечно, но внутришкольные слухи о личности МёнСу, со дня на день становящиеся всё более жуткими, конкретно выбивали Гю из колеи. За последнюю неделю, общаясь с коллегами, он сполна наслушался их россказней о том, что Су якобы ушёл в запой, попал в больницу, а то и вовсе начал баловаться наркотой, и СонГю даже отчасти не верил во всю эту дребедень, но почему-то напрягался. Напрягался и всё чаще ловил себя на трудно преодолимом желании наведаться к своему бывшему, просто дабы убедиться, что все эти слухи — враки, а сам МёнСу жив и сводить счёты с жизнью пока не собирается. В один момент это желание Гю пересилило, точнее, тогда, когда директор вплотную подобрался к вопросу об увольнении Су, а весь их педагогический коллектив сошёлся на том, что пропавший учитель английского, вероятно, давненько слёг в могилу.       Когда СонГю осознал всю глупость этой идеи, он уже сидел в прокуренном салоне такси, которое стремительно пересекало шоссе в направлении мёнсуновского дома. Увы и ах, дороги назад для Гю уже не было, да он и не рвался идти на попятную — ему казалось, что эта встреча была просто обязана состояться и стать для них решающей, что ли.       Однако по приезду СонГю столкнулся с тем, что впускать в квартиру его наотрез отказывались, сколько бы он ни трезвонил в эту несчастную дверь, сколько бы ни долбился и сколько бы ни засыпал всю лестничную клетку благими матами; мужчине ничего не оставалось, кроме как пустить в ход свои ключи от мёнсуновской обители, и на них заветная дверца охотно поддалась. СонГю осторожно переступил порог, оказавшись одной ногой в прихожей, и замер на доли секунды, прислушиваясь к своим ощущениям. Тишина в помещении была просто убийственной, а воздух здесь казался каким-то застоявшимся, несвежим, ну, знаете, как если бы в этой квартире уже давно никто не жил. Мужчина принюхался — мертвечиной вроде не пахнет — и прикрыл за собой дверь.       В квартире у МёнСу творился без преувеличения хаос: мебель стояла как-то неправильно, набекрень, поклеенные ещё этим летом обои местами были отодраны, обнажая иссера-жёлтый бетон, настенные рамочки с фотографиями в большинстве своём попадали на пол, а отлетевшие от них стёкла поблёскивали то тут, то там и так и норовили впиться СонГю в стопы. Сказать, что мужчину шокировала эта разруха, значило бы промолчать вообще; квартира, которую Гю ещё с месяц назад шутливо называл их с Су любовным гнёздышком, теперь выглядела так, точно бы в ней случилось самое настоящее стихийное бедствие в миниатюре. Даже кухня, которую МёнСу, как правило, держал в стерильной чистоте, сейчас была заляпана непонятно чем, плиту украшали коричневатые следы от жира и копоти, а обеденный стол с потрёпанной жизнью скатёркой был заставлен множеством чашек, и в некоторых из них ещё настаивался уж как сто лет остывший чай. Ким из интереса открыл холодильник, полки которого в своей пустоте не уступали вакууму, и закрыл спустя пару секунд — смотреть тут было буквально-таки не на что.       Словом, обстановка в квартире сражала наповал в наихудшем смысле этого слова, а, когда же шок притуплялся, на поверхность вылезало огромное количество вопросов, и все они хаотично роились у СонГю в голове, образуя адскую мешанину мыслей, в которой мужчина рисковал безвылазно погрязнуть с минуты на минуту. Что здесь произошло и как МёнСу мог допустить подобное? При первом взгляде могло показаться, точно бы в квартире орудовали воры, и не один-два, а все десять, но никаких пропаж (за исключением хозяина квартиры) СонГю не видел в упор, напротив, хлама здесь заметно увеличилось. Могла ли быть эта разруха делом рук Су, и, если да, то зачем ему это?       Обход мёнсуновской квартиры должен был завершиться в спальне, идти в которую Гю почему-то категорически не хотелось. В мужчине сидело малоприятное предчувствие того, что там, в этой самой спальне, его поджидало что-то непомерно дрянное, но предчувствие не настолько настойчивое, чтобы Ким придал ему особое значение. Отогнав в сторону все мешающие делу мысли, СонГю толкнул нужную дверь, и она отворилась, в полной красе демонстрируя то, во что превратилась некогда их с МёнСу спальня.       Жалкое, гадкое зрелище. И тем не менее, не такое жуткое, каким его рисовало воображение Гю; потрёпанные обои были уже не в новинку, как и попадавшие со стен картины и фотографии, не удивляла заваленная неведомым барахлом кровать, и только выдранные с корнем занавески заставили порядком взгрустнуть — они же их вместе выбирали, а, пока спорили из-за цвета, чуть друг друга заживо не загрызли.       Пройдя вглубь помещения, СонГю с пару десятков секунд озирался по сторонам, но, не приметив ничего, заслуживающего особого внимания, он опустился в кресло близ письменного стола, добровольно отдаваясь в сети собственных раздумий. Что ему сейчас делать? Ехать домой? Или ждать? И что делать, когда дождётся? А если не дождётся вообще?.. Вопросы сыпались отовсюду, и ни на один из них у СонГю не было и не могло быть ответа, а ясным оставалось лишь то, что ему нужен был МёнСу, который даже сейчас, будучи там, где-то-где-то, приносил мужчине ворох проблем... а также разжигал в нём целый букет разномастных чувств, хотя Гю и под угрозой мучительнейшей смерти не признался бы себе в этом. Рассматривая безобразие вокруг себя, заваленный непонятной канцелярией стол и непривычно пустые стены, СонГю поймал себя на, наверное, даже слишком философской мысли о том, что в душе у его бывшего творился вот такой же бардак, где всё смешалось в кучу и само по себе ну никак не встанет на свои места; звучало и забавно, и грустно — Гю ведь и сам недалеко ушёл, петляя сложными серпантинами в поисках желаемого, совсем забыв, чего на деле желает, а потому окончательно потерявшись в себе.       Усмехнувшись ненормальности собственных же мыслей, Гю попытался найти что-то, чем можно было бы отвлечься от нецелесообразного самокопания, и во внимание ему бросился тот бардак, который захламлял крышку письменного стола. Карандаши, ручки, потрепанные тетради, скомканные бумаги, обвитые мелким неаккуратным почерком... Принадлежал этот почерк МёнСу, тут даже думать не надо было, и Гю потянулся к одному из листков чисто из интереса — мало ли что. Он взял безбожно смятую бумажонку в руки и принялся бережно разворачивать, а, развернув, немедленно приступил к чтению.

«СонГю,»

      Узрев своё имя, сиротливо вписанное в середину первой же строчки, мужчина вздрогнул. Его вдруг наполнило такое странное ощущение, точно бы сейчас он намеревался прочесть то, что не должен читать, но оставить записку в покое Гю уже не мог — мужчину снедало любопытство, смешанное с нарастающим беспокойством, отзывающимся малоприятными покалываниями в области живота.

«Наверное, сейчас я произведу впечатление ужасно слабого человека, но, знаешь, мне как-то всё равно. Если ты читаешь эти мои каракули, то меня, вероятно, уже нет в живых...»

      У СонГю сердце точно бы вдруг остановилось и, пропустив пару ударов, заколотилось с утроенной силой, отдаваясь в висках тревожным набатом. Предсмертная записка? Что за бред? Не мог же Су...       Или мог?

«...Да, я решил наложить на себя руки. Поначалу ещё пытался убедить себя в том, что смогу просуществовать без тебя, но теперь понимаю, что это даже звучит нереально. Ты был для меня всем без преувеличения, а когда этого «всего» вдруг в одночасье не оказалось рядом... Было больно. И сейчас больно, и так болит, что ты себе представить не можешь, а я, наверное, не могу описать...»

      Бумага — самый обыкновенный тетрадный лист в клеточку, весьма неаккуратно оборванный с одной стороны — кое-где шла волнами, а чернила чуть расплывались, и создавалось такое впечатление, точно бы когда-то ранее на записку пролили какую-то жидкость, и не пролили даже, а накапали. «Слёзы» — промелькнуло у Гю в голове, а он, сам готовый разреветься, продолжил читать.

«...Знаю, многие уживаются с расставанием, да и на фоне чужих проблем моя может показаться нелепой, но у меня правда кроме тебя ничего не было, совсем. Работа только, на которой теперь я изо дня в день пересекаюсь с таким близким-далёким тобой, и вот эта квартира — целый кладезь чёртовых воспоминаний о тебе и о нас, а воспоминания за живое дерут просто, понимаешь? Я почти уверен, что нет. Впрочем, тебе понимать и не нужно, а мне пора бы уже перестать теребить злободневную тему наших отношений, и я непременно перестану, но чуть позже. В гробу...»

      С каждой прочитанной строчкой СонГю всё яснее осознавал масштабы сложившегося пиздеца, хотя принять его оставалось по-прежнему сложно. Гю не был готов к такому исходу, он даже не предполагал, даже не смел допустить мысли, что вся эта ситуация может повлечь за собой что-то настолько глобальное. Он просто пытался распутать клубок из собственных чувств, сбежав от их источника — Су, полагая, что так будет лучше всем, и вовсе он не хотел заставлять своего бывшего так или иначе страдать, а уж тем более сводить счёты с жизнью.

«...Видел твоего мальчика. Не спрашивай как, так просто получилось. Молоденький он, симпатичный, смотрится с тобой хорошо и счастливо — одобряю выбор. Удачи с ним, береги свою новую любовь и не разбивай больше ничьих сердец, а то кармой ещё выебет ненароком, ха».

      Дальше было написано что-то ещё, но строки откровенно плясали и зачастую были густо перечерканы ручкой, чернила которой поплыли от слёз, и теперь уже сложно сказать, были это слёзы СонГю или же старые, мёнсуновские. Мужчина шмыгнул опухшим носом, позволяя затравленному всхлипу сорваться с доселе плотно поджатых губ:       — Какой же ты придурок, Ким МёнСу, — прошептал он в пустоту, прижимая дрожащую ладонь к лицу, и ответом ему послужила мертвецки совершенная тишина, которую вскоре развеял безудержный плач СонГю.       Главное, чтобы МёнСу был жив.

***

      Когда СонДжон впервые появился на пороге Лантаны, ХоВон с первого же взгляда предположил, что этот парнишка был глубоко несчастным человеком, и, как выяснилось впоследствии, не прогадал. Джону тогда было едва ли семнадцать, а он уже остался совсем один в этом огромном, злом городе, который даже не приходился ему родным — Джо добрался досюда сам с далёкой окраины. «Так и живу, — говорил он в день их знакомства, когда у них так совершенно невзначай завязался разговор, — мелкими перебежками от города к городу в надежде найти приют. Зарабатываю чем придётся, перебираюсь автостопом — мир не без добрых людей».       Хоя не знал, почему тогда решился на такой шаг, — может, в нём взыграла жалость, а может дело было в обоюдной привязанности, возникшей между ними как-то сразу, но мужчина без колебаний предложил парнишке и работу, и какой-никакой дом на первое время. Позднее это «первое время» переросло в «навсегда» — по крайней мере, Хое хотелось на это надеяться. Так незатейливо начиналась их странная история, на всём протяжении которой они неизменно держались вместе, делили все беды надвое, радости — вдвое приумножали, и это можно было бы назвать сказанием о самой настоящей дружбе, если бы чуть позднее ХоВон не начал осознавать, что питает к Джо не шибко дружеские чувства.       Более того, ещё позднее Хоя понял, что любит СонДжона. Как школьник, думающий скорее собственными гормонами, нежели мозгом, — любит трогательно и одержимо, а как подступиться не знает и потому ходит вокруг да около, но со временем решает не подступаться вообще и просто плыть по течению. Всё-таки СонДжон ещё ребёнок, у которого впереди немного-немало целая жизнь, да и ко всему прочему они оба парни, и даже если бы отношения между ними были возможны, они оставались бы ужасно неправильны. Неправильны, конечно, но как же ХоВону зачастую хотелось стать с Джоном чуть ближе и высказать наконец то, что он чувствовал, не боясь при этом остаться непонятым и вообще ничего не боясь... Когда они обнимались — а объятия СонДжон любил — Хоя вздрагивал каждый раз и ловил себя на желании не только прижать драгоценную тушку Джона к себе покрепче, но ещё и поцеловать, и не по-отцовски в лоб или макушку, а бесцеремонно впиться в губы и терзать их до тех пор, пока дышать не станет совсем сложно. Самым страшным было то, что отрицать все эти чувства ХоВону вовсе не хотелось, — любить СонДжона приятно, даже если и безответно, заботиться о нём приятно тоже и ещё приятнее становиться причиной его улыбки, а то, что дальше «френдзоны» Хоя не заберётся... ну, что тут поделаешь.       Конечно, несмотря на общую идиллию, у этих двоих случались ссоры, и временами они тоже ругались, доходя до говорения друг другу гадостей на повышенных тонах и обид, но это было почти всегда несерьёзно и довольно-таки быстро заканчивалось красочным примирением, после которого на душе так легко, точно бы с неё вдруг не камень упал, а целый Эверест. Но в этот раз что-то определённо пошло не так, потому что после своей последней ссоры они объявили друг другу негласный бойкот, длящийся долго до непозволительного, и это вообще худшее, что случалось с ХоВоном за всю его жизнь. Помимо того, что его распирало от собственной всепоглощающей ревности и «как вообще СонДжон мог так с ним поступить?!», ему до боли не хватало этого парнишки, и Хоя скучал и злился, но скучал всё-таки больше, а потому вот уже который день рвался помириться, но понятия не имел, как, и шёл на попятную в самый последний момент.       Медлить с этим, однако же, было уже нельзя, потому что без общества СонДжона ХоВона ломало, как конченого наркомана без вожделенной дозы, и мужчина уже порядка трёх минут топтался пред дверью кухни, по ту сторону которой Джо непринуждённо намывал посуду. В представлениях мужчины сцена примирения настойчиво не хотела складываться воедино, он понятия не имел, что сказать и сделать, а нужные мысли как назло не лезли в голову, и на кухню Хоя прошёл без каких-либо толковых идей.       СонДжон в его сторону даже не взглянул, «увлечённо» смывая пену с очередного блюдца, которое совсем скоро возглавило стопку своих собратьев. Юноша потянулся за новой тарелкой, как бы невзначай мазнув по ХоВону своим понурым взглядом, и что-то в мужчине от этого взгляда болезненно сжалось, побуждая к действиям.       — СонДжон-а, — с придыханием протянул Хоя, подходя к донсену со спины и опираясь поясницей об обеденный стол, на котором рождалась большая часть всех шедевров, которыми могло похвастать меню лантанской столовки. Джон вполне ожидаемо предпочёл смолчать в ответ, с таким остервенением елозя губкой по тарелке, как если бы она неким непостижимым образом сломала ему всю жизнь. — Ну, Джо...       Он сделал пару шагов вперёд, чтобы оказаться к СонДжону почти вплотную, и обвил руками его талию, сцепляя ладони в замочек у парня на животе. Коснулся носом молочно-белой шеи — а хотелось бы губами — и положил свой подбородок Джону на плечо. Юноша ощутимо вздрогнул в чужих руках, не ожидая от хёна такого хода, но сохранил напускное равнодушие в лице:       — Чего тебе?       — Эй, — недовольный таким обращением, Хоя хотел было возмутиться, но вспомнил, зачем он здесь, и моментально успокоился, — я тут подумал... Прости меня. Я идиот.       СонДжон напрягся, но говорить ничего не стал, показывая тем самым, что он ещё дуется, ну, или просто делает соответствующий вид, чтобы хён вдоволь намучился, подбирая нужные слова извинений. ХоВон удручённо вздохнул, прекрасно понимая, что так просто отделаться ему никто не даст, и продолжил толкать свою незамысловатую речь:       — Не знаю, что нашло на меня тогда. Я обязан был поддержать тебя, а сам... повёл себя как истеричка какая-то. Мне стыдно.       — Ты меня ударил, хён, — как бы между прочим напомнил СонДжон, умещая в этой фразе столько обиды, что у мужчины даже дыхание спёрло от неприязни к себе. Он бы ни в жизнь не посмел поднять руку на такое невинно-нежное существо, но внезапная вспышка ревности в тот раз сыграла с ним злую шутку, заставив пойти на поводу собственной ярости, а не мозга.       — Прости, крошка, — Хоя потянулся к лицу младшего и начал с характерным причмокиванием осыпать его щёку неуклюжими поцелуями, отчего тот с визгом подался в сторону, но отстраниться совсем ему по-прежнему мешали руки хёна. — Чтобы не болело!       СонДжон смущённо хихикнул, но совсем скоро от былого смущения не осталось даже следа, и парень беззастенчиво засмеялся в голос, а, отсмеявшись, вдруг резко повернулся к ХоВону на добрых сто восемьдесят:       — Глупый хён, другая щека! — Джо обнял Хою так, что у мужчины, кажется, опасно захрустели косточки, и он уже открыл было рот, намереваясь съязвить на эту тему, но не решился портить такой момент.       Тяжёлая ладонь опустилась СонДжону на макушку и чуть надавила, прислоняя тем самым голову юноши к плечу Хои. Вторая его рука всё также бережно сжимала талию Джона, а сам ХоВон лыбился, как придурок, от своего безудержного счастья — его простили, невзирая даже на то что он такой дебил, которого по-хорошему гнать нужно взашей, а СонДжон не гонит и терпит почему-то вот уже столько лет.       — Этот прохвост тебя не обижает? — наверное, самый интересующий ХоВона вопрос — главное, чтобы его Джо был счастлив, пускай даже и будучи в отношениях с кем-то другим.       — Нет, хён, — сквозь лёгкие смешки произнёс СонДжон, поднимая полные тихой радости глаза на Хою. — СонГю очень хороший. Тебе нужно будет познакомиться с ним... — но, словив на себе неодобрительный взгляд ХоВона, юноша вдруг запнулся. — ...как-нибудь потом.       Мужчина молча прижал хрупкое тельце Джона к себе, поймав себя на нелепейшей мысли о том, что он бы простоял вот так не одну вечность, держа в руках этого маленького засранца, ради которого и жить в радость. Реальность, однако же, была такова, что пробыли они в объятиях друг друга не более пары минут, а по их истечению СонДжон отстранился сам и, неловко улыбнувшись Хое, поторопился продолжить мытьё посуды, которой, впрочем, оставалось уже не столь много.       — Я домою, — остановил его ХоВон и для большей убедительности изогнул губы в приятной улыбке, напрочь обезоруживающей Джона почти в любой ситуации. — Можешь подождать меня наверху.       Сочтя спор совсем сейчас неуместным, СонДжон просто кивнул в знак согласия и направился к выходу с кухни, стаскивая злополучный фартук на ходу; на удивление, Хое удалось значительно поднять юноше настрой, до того момента с завидным постоянством ошивающийся строго ниже плинтуса и ни сантиметром выше. Это объяснялось не только тем, что доселе они с ХоВоном были в ссоре; последнее время их отношения с Гю отдалились от идеала пуще прежнего, и всё потому, что Ким буквально-таки мрачнел на глазах день ото дня, переставая уделять должное внимание значимым вещам и Джону в том числе. СонГю возвращался с работы сам не свой, много думал, зачастую отвлекаясь этими думами от реальности, а своё состояние объяснял тем, что просто сильно устал и ничего более. СонДжон, однако, даже отчасти не верил в то, что причина кимовской подавленности скрывалась в одной только усталости, здесь определённо было замешано что-то ещё, только вот... что именно? Джо уже отчаялся найти ответ.       Он приоткрыл дверь в ховоновскую комнату, вылизанную дочиста как и обычно, и осторожно прошёл вовнутрь — Хоя навряд ли будет против. С последнего визита Джона здесь не изменилось фактически ничего, здесь вообще с незапамятных времён ничего не менялось, и это пристрастие к постоянству во всех его проявлениях СонДжон в Хое очень ценил. Парень присел на край кровати, застеленной покрывалом цвета красной охры, и провёл подушечками пальцев по крышке прикроватной тумбочки, на которой стоял будильник, истошно звонящий в семь пятнадцать ежедневно, и фотография в деревянной рамочке. На глянцевом снимке без малого двухлетней давности ХоВон приобнимал Джона за плечи, а юноша смеялся, и свет от люстры, и по сей день висевшей там, в столовке, играл в его волосах, тогда ещё выкрашенных в огненный рыжий. СонДжон хмыкнул, невольно припоминая, как совершенно случайно родилось это фото и как долго Хоя по первости всматривался в него, а потом вдруг поднял глаза на младшего и с усмешкой, но на полном серьёзе сказал: «тебе нужно чаще улыбаться вот так».       Юноша повернул рамку таким образом, чтобы свет падал на неё чуть лучше, и в этот момент мобильник в заднем кармане его брюк коротко завибрировал, оповещая о приходе некого смс-послания. Адресантом оказался Гю, а текст сообщения был до безобразия прост: «Буду поздно. Не жди». СонДжон нахмурился, нервно закусывая нижнюю губу. И как это понимать? Неужели СонГю правда было так сложно хотя бы уточнить, куда он вдруг намылился на ночь глядя, чтобы Джо не волновался за него лишний раз? Юноша принялся строчить ответное сообщение, в котором намеревался изложить свою претензию, но, недолго пораскинув мозгами, стёр всё написанное — сейчас ему не хотелось портить настроение ни себе, ни Гю, а закатить истерику он всегда успеет. С тяжёлым вздохом положив мобильник на тумбочку, СонДжон прилёг на постель, сперва осторожно, на самый край, а после беспардонно растянувшись на спине во весь рост. Невзирая на то что он старательно гнал от себя мысли о Гю, они продолжали назойливо плодиться в голове, и Джо неплотно закрыл глаза, уповая лишь на то, что Хоя придёт совсем скоро и отвлечёт его ото всей этой гадости.       Минуты капали, и СонДжон уже стал было засыпать, когда со стороны двери, ведущей в комнату, послышался заветный шорох, а вслед за ним и приближающийся скрип половиц, остановившийся где-то совсем близко к кровати.       — Эй, — воздух сотряс бархатный шёпот ХоВона, — спишь?       Открывать глаза не хотелось, спросонья СонДжону не хотелось делать в принципе ничего, и он начал думать над тем, что нужно сказать и нужно ли говорить вообще, но соображалось сейчас довольно-таки туго как назло. Между тем Хоя не спеша присел на край постели, матрас под его тяжестью ощутимо прогнулся, и Джо готов был уже выдать себя, как вдруг почувствовал на своей щеке тепло чужих пальцев. Что он делает? Интерес заметно притупил сонливость, и юноша продолжил наглым образом дурить своего хёна, плотно сомкнув веки.       — Спишь, — так же тихо произнёс Хоя, и в голосе у него звучала тёплая нотка тоски, а пальцы продолжали невесомо гладить нежную кожу Джона. — Знаешь... А я скучал по тебе.       Рука ХоВона вдруг переместилась с лица парня на его же грудь, а матрас под ними явственно скрипнул, извещая о том, что Хоя непонятным образом менял своё положение. Скучал? Что мужчина пытался этим сказать? Прежде чем СонДжон успел осознать происходящее, его лицо обдало жарким дыханием ХоВона, а после парень почувствовал мягкое прикосновение чужих губ к его собственным. Это обстоятельство мгновенно отогнало от Джо былой сон, он резко разлепил веки, убеждаясь в том, что его действительно целовал Хоя, целовал нежно и долго, прикрыв глаза в упоении, а потому не замечая того, как ошалело смотрел на него СонДжон. Когда же мужчина начал неторопливо отстраняться, Джо снова прикинулся спящим, хотя самому юноше казалось, что бешено колотящееся сердце выдавало его с головой.       Какого чёрта?

***

      — А потом... Знаешь, что было потом? — в пьяном бреду лепетал МёнСу, сопровождая свою неказистую речь широкими жестами рук, и СонЁль пять минут кряду пытался понять, текут ли по лицу его друга слёзы, но не мог, ведь сам уже порядком подвыпил. — Потом он сказал, что у него появился другой, а мне... Мне он приказал проваливать. Он изменил мне, понимаешь, Ёль?!       Не сказать, чтобы СонЁль понимал, но ему было искренне жаль своего товарища, хотя, будучи прожжённым натуралом, он видел основную проблему не столько в том, что МёнСу расстался с СонГю, сколько в том, что он начал встречаться с мужчиной в принципе.       — Пиздит, — безапелляционно парировал парень, прикладываясь к своему стакану под озадаченным взглядом Су. — Кому он на хер нужен? Ну, кроме такого дебила, как ты.       Началось всё с того, что в один из дней СонЁль объявился на пороге кимовской квартиры, как и подобает лучшему другу, без приглашения, и МёнСу, встретивший его тогда, был даже отчасти не похож на себя. Значительно похудевший, бледный, с многовековыми мешками под глазами — впечатление создавалось такое, точно бы его морили голодом в каком-то подземелье, но, как оказалось впоследствии, теперешняя наружность Су была только вершиной айсберга — всё самое страшное творилось у него в голове.       — Нет же, я сам видел его новую шлюшку... Да он едва ли в универ пошёл, а мордашка такая смазливая, что харкнуть в неё охота, — со всем своим пренебрежением выдал Су, поторопившись запить собственные слова очередной порцией соджу. — Слушай, ты кого дебилом назвал?       Когда СонЁль в ту их встречу спросил, какого лешего МёнСу сделал с собой и своей квартирой, в которой властвовал настоящий хаос, ему поведали долгую историю о несчастной кимовской любви, из которой понятным оставалось лишь то, что Су в жестокой манере бросили, а сейчас он сгнивал в непроходимой депрессии и лелеял мечту о самоубийстве. Конечно же, бросить друга в беде Ёль не мог, и совместными усилиями они побороли мёнсуновское рвение наложить на себя руки, но так и не смогли искоренить засевшую в Су тоску, которую теперь отчаянно топили в алкоголе.       — Тебя я дебилом назвал, — едва ли не прорычал СонЁль, но вышло даже более злобно, чем хотелось, и он поторопился перенаправить разговор в другое русло: — Су, ты же такой симпатичный парень, бабы пред тобой готовы ковриком стелиться, а ты... Убиваешься по дяде тридцать плюс. Чем маяться такой хренью, давно бы лучше нашёл себе тёлочку — всяко меньше геморроя.       МёнСу хлопнул себя ладонью по лбу — СонЁль уже по десятому кругу твердил ему одно и то же — и щедро плеснул алкоголя себе в стакан, в мыслях подмечая, что бутылка стремительно опустошалась и вот-вот должна была присоединиться к своим таким же пустым собратьям, мирно лежащим в урне и возле неё, да и вообще... везде. В результате таких посиделок, повторяющихся регулярно на протяжении последней недели, ёмкостей из-под разномастного спиртного в доме Ёля накопилось столько, что на сдаче их в пункт приёма стеклотары можно было бы заработать, казалось, целое состояние.       — Ты ничего не понимаешь, — заверил МёнСу, и в голосе у него звенела живая обида — ему и впрямь было неприятно, и не столько от слов СонЁля, сколько от того, что тот даже не пытался его понять. — Херня — это твои бабы-одноночки, а у нас с Гю... любовь была. Была и есть.       Су потянулся за крышкой в попытке закрутить её на горлышке бутылки, но пальцы настойчиво не желали слушаться, и несчастная крышечка спланировала на пол, укатившись куда-то в направлении комода. СонЁль, не теряясь ни секунды, беспардонно вырвал бутылку из рук младшего и в один присест разделался с её содержимым, а после отправил теперь уже ненужную тару в полёт к упомянутой урне. Мимо, конечно же.       — Хуёвая какая-то у вас любовь, если ты сейчас убиваешься, а этот твой кабелёк живёт себе припеваючи.       МёнСу фыркнул, явственно ощущая, как его уже начинало распирать от собственной раздражённости, беспрепятственно перерастающей в ярость с каждой сонёлевской репликой; да, Су и сам считал, что СонГю поступил в отношении него просто отвратительно, но если уж кто и должен был хаять Гю, то никак не Ёль, едва-едва владеющий ситуацией.       — Не называй его так, — огрызнулся МёнСу, делая очередной глоток. — Бесит твоё отношение.       — А как мне к нему относиться? Как к царю и богу? — СонЁль возмущённо всплеснул руками, а в его на редкость злом тоне сквозил сарказм. — Может мне его ещё и поблагодарить надо за то, что он чуть не свёл моего лучшего друга в могилу? Нет, Су, ты думай, что хочешь, а я продолжу считать его мудаком, потому что он мудак и есть. Тебе нужно просто попробовать подумать, причём мозгом подумать, а не как у тебя обычно.       — Иди на хрен, от тебя поддержки... — МёнСу выдержал паузу, пытаясь подобрать актуальный эпитет, но заволоченный пьяной дымкой разум наотрез отказался с ним сотрудничать. — ...никакой.       От такого заявления СонЁль вспыхнул, как вспыхивает лужа бензина от невзначай уроненной в неё спички. В самом деле, как Су мог оставаться такой бессовестной, неблагодарной скотиной, когда Ёль так упорно и терпеливо пытался наставить его на путь истинный? А мог бы ведь «любезно» положить на это кимовское горе здоровенный хрен, потому что у самого проблем навалом и вообще... не до этого ему.       — Это от меня-то никакой поддержки? Вот спасибо! — продолжал негодовать СонЁль, и резкие перемены в его настроении сбивали МёнСу с панталыку, заставляя соображать ещё медленнее. — Да я пытаюсь открыть тебе глаза на правду, идиот. Найди ещё одного такого человека, который согласится выслушивать то, что ты вот сейчас вот несёшь. Ну, есть у тебя хоть ещё один такой дружок? — в ответ Су только непонятливо хлопал глазами. — Вот именно, нет, так что ты ещё спасибо сказать должен. А мне может уже блевать охота с этих гомосятских соплей...       МёнСу продолжал молчать, переваривая поток поступающей информации, и, когда сонёлевская мысль таки улеглась в его хмельном разуме, он всё также молча поднялся с насиженного места, упираясь невидящим взглядом в застеленный неказистым линолеумом пол. Су всегда было сложно говорить о своих чувствах с кем-то другим, в то время как СонЁлю он на собственный страх и риск буквально-таки вывернул душу, открывая все её потаённые уголки и каждое своё переживание, к которым впоследствии Ёль отнёсся... вот так вот. Злоба одолевала МёнСу, но, как ни странно, выливать её на СонЁля не было никакого желания — хотелось только поскорее остаться одному в более спокойном месте, и в идеале было, чтобы этим местом оказалась родная мёнсуновская квартира.       МёнСу пошатнулся, для устойчивости вцепившись рукой в спинку близстоящего стула, — его голова неумолимо кружилась, а сам парень пьяно косил глазами не в состоянии сфокусироваться хоть на чём-то; когда же Су почувствовал, что, кажется, может удержать равновесие без сторонней поддержки, он принялся шарить руками по карманам своих джинсов и толстовки, а, не найдя искомого, шаткой походкой скрылся в полумраке коридора. Понимая, что оставлять друга без присмотра сейчас никак нельзя, СонЁль поднялся из-за стола и в темпе проследовал за МёнСу, на всякий пожарный опираясь о стену рукой — всё-таки Ли тоже был изрядно пьян.       Су стоял посреди прихожей, пытаясь вдеть руку в рукав своей чёрной кожанки и параллельно с тем пропихнуть ногу в кроссовок, но ни первое, ни второе не получалось, заставляя парня нервничать пуще прежнего, а двигаться ещё более порывисто и неуклюже. СонЁль нервно хохотнул, чем обратил на себя внимание МёнСу, но под его тяжёлым взглядом убрал всякий намёк на улыбку с лица; он обескураженно прошёлся взглядом по фигуре младшего, прикидывая, что сказать и сделать, но ничего путного придумать не смог и действовать предпочёл по ситуации.       — Ну вот и куда ты намылился? — отделавшись от ступора, Ёль схватил товарища за предплечье, но Су резким движением вырвался из чужой хватки, едва ли сумев при этом устоять на ногах.       — Куда-куда... Домой, — язвительно бросил МёнСу, наконец натягивая на себя злосчастную кожанку. — Где, бляха, ключи от моей тачки?       Вторично облапав все карманы, какие только имелись в наличии, Су невзначай уронил взгляд на тумбочку, стоящую близ входной двери, и — о чудо — заветные ключики сиротливо ютились на ней, заманчиво поблёскивая в свете единственной настенной лампочки. Ким незамедлительно протянул к вещице руку, и ключи скрылись в кармане мёнсуновской куртки вместе с его ладонью, а СонЁль уже трижды возненавидел себя за то, что так опрометчиво нагрубил другу, хотя и знал, что обсуждаемая тема почти наверняка была очень болезненна для Су. Теперь, идя на поводу собственной злости со знатным опьянением на пару, МёнСу на вряд ли будет намерен вести мирные переговоры, более того, остановить его сейчас было за гранью человеческих возможностей, и исхода у сложившейся ситуации предполагалось всего два: либо СонЁль в срочном порядке придумывает что-то гениальное, либо же Су осуществляет задуманное и непременно наживает себе на голову проблем — вероятно, серьёзных.       — Ты придурок или да? — источая беспокойство всем своим видом, Ёль осторожно, но настойчиво оттащил младшего от входной двери. — Какая тебе тачка, ты же наклюкался в гавань, друг мой.       В очередной раз довольно-таки грубо отпихнув своего хёна, точно бы специально нарывавшегося на смачную перебранку этой своей назойливостью, МёнСу принялся неловкими манипуляциями разбираться с и без того еле дышащим замком, выплёвывая сквозь возню:       — К чёрту катись, я абсолютно трезв и хочу домой.       — Ну вот завтра домой и поедешь, — СонЁль вновь закинул руку своему неуёмному товарищу на плечо, до последнего не теряя надежды, что тот поддастся на уговоры и бросит свою дурную затею. — Успокойся, я пойду тебе диван разложу...       В этот момент входная дверь таки поддалась на несуразные действа Су, и парень, не в силах более выдерживать причитания старшего, без промедлений шагнул за порог, оказываясь одной ногой на крыльце сонёлевского дома.       — Себе разложи, — напоследок предельно коротко фыркнул МёнСу, одаряя Ёля своим до обидного презрительным взглядом. — Я поехал.       Он захлопнул дверь у СонЁля перед самым носом, а, когда тот выбежал на улицу за МёнСу следом, кимовская машина уже срывалась с места, молниеносно скрываясь из виду на очевидно превышенных скоростях и по не шибко ровной траектории.