Лантана

      СонГю проснулся с пренеприятной болью в шее, разрывающимся от звонков телефоном, багажом вопросов разнообразнейшего характера и полным непониманием происходящего; первые несколько минут мужчина был убеждён, что попал в продолжение очередного своего сна, обещавшего совсем скоро уйти в забытие, — столь навязчиво было ощущение нереальности всего вокруг. Но, увы и ах, по мере того, как СонГю прокручивал в голове события вчерашнего вечера, всё больше для него прояснялась завеса утопичности, издевательски подмечая, что никакой это не сон, а очень даже настоящая ввиду своей паршивости реальность.       Мужчина обвёл невидящим взглядом всё те же потрёпанные стены, лениво разминая затёкшую шею, заострил внимание на окне, по ту сторону которого невзрачная магистраль купалась в блеклых лучах заволоченного тучами солнца, и наклонил вперёд свою едва соображающую голову, разгоняя последние остатки сна. Было странно и непонятно, как только СонГю умудрился уснуть прямо-таки в этом злосчастном кресле, обитом прочным шениллом в цвете грифельный беж, да ещё и проспать до самого утра; должно быть, вчерашние переживания подтолкнули моральную измотанность Гю к своему апогею, и она медленно, но верно и незаметно уволокла мужчину в дрёму. Отдохнувшим, однако, СонГю не чувствовал себя даже отчасти, более того, ощущения складывались такие, точно бы он не спал вообще, и не только сегодня, а ещё и много дней до, пахая при этом сродни папе Карло без вожделенного продыху.       Впрочем, собственное состояние Гю волновало едва-едва, он ведь сильный, справлялся ранее — справится и сейчас, и куда более его настораживал тот факт, что даже с наступлением утра МёнСу не обил порога своей квартиры. СонГю не требовалось обходить все комнаты по новой, чтобы в этом убедиться: у него очень чуткий сон, а сегодня ещё и тревожный до кучи — его непременно бы развеял грохот входной двери или даже малейший скрип половицы, но нет. На протяжении всего этого времени никто вовсе не пытался нарушить одиночество Гю, и это было страшнее даже чёртовых предсмертных записок — сейчас мужчина всецело ощутил ужас от незнания ответа на простой вопрос «где МёнСу?», но желания заходиться в новой истерике по этому поводу не было. Ждать только. И надеяться на лучшее. Делать что-либо ещё не хотелось в принципе.       И, ведомый этим своим нежеланием, СонГю бы мог со всем успехом «проничегонеделать» ещё сотни часов, уходящих в недели и месяцы, если бы только до глубины души ненавистный телефон прекратил по пятидесятому кругу выдавать один и тот же до дыр затёртый рингтон. Кому там неймётся с утра пораньше? Выудив мобильник из кармана брюк, Гю почему-то на все сто был уверен, что на дисплее высветится имя СонДжона, но его настойчивые догадки не оправдались ни разу — номер звонящего был незнаком ни Гю, ни даже его телефону. И логичнее было сейчас отключить зловредную сотку к чертям, чтобы не раздражать свои и без того потрёпанные нервишки разговорами с не пойми кем, но что-то СонГю не давало — не то встрепенувшиеся задатки совсем слабой интуиции, не то банальная неспособность спросонья решить, как лучше.       СонГю уже прислонял трубку к уху, приоткрывая рот в попытке выдохнуть в динамик недовольно-вопросительное «алло», но голос, который мужчина слышал определённо точно (не очень точно) впервые, самым что ни на есть хамским образом его опередил:       — Слушай сюда, козёл, — СонГю ненадолго задержал дыхание, пытаясь прикинуть, чем и кому мог насолить в совсем недалёком прошлом, но ответом ему послужило вполне однозначное «ничем и никому». — Я знаю, что у тебе подобных понятие совести с возрастом отшелушивается к хуям, а потому взывать тебя к ней заведомо дохлый номер, но я, блять, попробую.       СонГю неприязненно передёрнул плечами — водиться с дотошными пьяницами ему сейчас вообще ни в какие ворота, в его душе и без того слишком грязно, чтобы позволять абсолютно стороннему алкашу ещё и беззастенчиво в неё срать, а потому, даже не сокрыв раздражения, явственно сквозившего в тоне и голосе, мужчина бросил короткое:       — Вы ошиблись номером.       И, казалось бы, всё, холодной фразочки сейчас более чем достаточно, бросай трубку, Ким СонГю, но неведомая сила вновь не дала ему поступить со своими принципами в соответствии, и мужчина продолжил прижимать мобильник к уху, точно бы ожидая чего-то. И «что-то» не заставило ждать себя долго — парой секунд погодя всё тот же голос вновь развеял тишину на другом конце линии:       — Твоя мамочка ошиблась, когда рискнула не делать аборт, а я попал точно по адресу, Ким-чёрт-бы-тебя-побрал-СонГю.       Пропустив весьма недружелюбное выражение в свою сторону мимо ушей, мужчина искренне удивился тому, что незнакомец — хотя в то, что они незнакомы, верилось всё сложнее — знал его имя, и одним только именем его знания навряд ли ограничивались. Этот факт заставил Гю порядком насторожиться, и, вдумчиво нахмурившись, он с силой впился ногтями свободной руки в подлокотник кресла, пытаясь тем самым унять свою неумолимо нарастающую тревогу.       — Кто вы?       — Я не собираюсь отвечать на твои тупые вопросы. И то, что МёнСу дрочит на твой светлый образ, не добавит тебе ни капли уважения в моих глазах.       Заветное имя тупым ножом полоснуло по сердцу, и Гю как по мановению волшебной палочки подскочил с насиженного места, разрывая тишину спальни нервной дробью поспешных шагов. СонГю не знал, с кем ему «посчастливилось» разговаривать, но если этот парень владел хоть какой-то информацией о Су, мужчина намеревался добиться её любой ценой. СонГю было уже невдомёк, откуда этот парень выцарапал его сотовый, какова его личность и как он связан с МёнСу — весь перечень степенно множащихся вопросов был перечёркнут одним единственным:       — Что ты знаешь о Су?       Но в этот раз голос как назло вознамерился медлить с ответом, не то откровенно издеваясь, не то на ходу придумывая какую-то отсебятину, не то пытаясь успокоить свою необоснованную нервозность, которую так беспардонно срывал на Гю; какой бы ни была причина, мужчине ничего не оставалось, кроме как сгрести в кучу последние отголоски своего терпения и ждать, пытаясь расслышать в тяжёлом дыхании незнакомца хоть какой-то эмоциональный оттенок. СонГю упёрся одной ладонью в узкий подоконник, цепляя чуть влажной кожей грязь с посеревшего от пыли пластика, и успел пройтись взглядом по раскинувшемуся за окном пейзажу порядка полутора раз, прежде чем его собеседник заговорил вновь.       — Он в больнице, — ненависть в тоне говорящего рассеялась, смещённая с должности под натиском более глубокого, но тихого чувства — некого смирения, приправленного тоской от понимания безысходности собственного положения. — Из-за тебя.       СонГю не мог осознать весь ужас услышанного сразу, новость звучала слишком нереально — нереально плохо — чтобы напоминать истину хоть отчасти; слова незнакомца прокручивались в голове мужчины снова и снова, подобно поставленной на повтор диктофонной записи, враз заполоняя собой все мысли, неровным строем теснившиеся у Гю в сознании. Пальцы СонГю, по-прежнему сжимавшие трубку, вдруг непроизвольно ослабили хватку, и телефон едва ли не пустился в полёт, норовя разлететься на составные части вместе со стенами внутреннего кимовского мира, подбитыми простецкой на деле фразой — «он в больнице» — точно сотней мощнейших пушечных залпов.       — Врёшь, — как-то необдуманно сорвалось с губ СонГю, потому что так действительно не бывает, это явная до тошноты ложь, тупая выдумка с фантастикой наравне и никак иначе. — Этого... быть не может.       — Если бы, — прыснул собеседник, но вышло без ожидаемой издёвки, как ни странно, и даже без толики раздражения — совершенно напротив, голос звучал как-то жалко, непомерно жалко для человека, который лжёт. — В ночь МёнСу напился до поросячьего визга. Сел за руль, неудачно вписался в поворот — и вот, пожалуйста.       СонГю не знал, что говорить, не думал об этом и, чего уж греха таить, даже думать не хотел — хотелось просто молча дёрнуть за знатно барахлящую ручку, раскрывая изрядно замызганное окно нараспашку, и сигануть с него своей пустой головой вниз, в считанные секунды лишаясь и жизни, и всех тех напастей, что эта стерва — жизнь — преподносила. Реализовать навязчивое желание мужчине мешал только собственный шок, пляшущий с обуревающим душу страхом в дуэте, — он сковывал тело невидимыми цепями и точно играючи стягивал их всё теснее, лишая возможности не то, что двинуться, а даже вздохнуть. Нынешняя ситуация обрисовывалась в мыслях СонГю постепенно, сперва довольно призрачным силуэтом, а после обретая более чёткий контур, и по мере этого Ким всё яснее осознавал, насколько противоестественными ему казались сложившиеся обстоятельства.       — МёнСу не пьёт... — выдохнул в трубку СонГю, запуская посеревшие от пыли с подоконника пальцы в свои волосы, и суховатые прядки сплетались между собой и путались, как путались сейчас чувства мужчины и его нескладно-рваные мысли.       — Не пил, — вторил ему незнакомец, не столько соглашаясь, сколько делая различимый акцент на прошедшем времени, — до вашего расставания.       СонГю снова не нашёл слов для ответа и только плотнее сжал свои бледные губы в тонкую обескровленную полоску, где-то там, в глубине туго соображающего рассудка удивляясь тому, как его собеседник ещё не бросил трубку, доведённый до белого каления этими кимовскими затупами. Не «тупить», однако же, не получалось — осмысление сложившихся положений касательно МёнСу было таким громоздким, что думать над чем-либо ещё не выходило попросту; непонимание, затягивающее в себя СонГю на манер зыбучих песков, разрасталось с каждой канувшей в лету секундой, давненько переплюнув Марианскую впадину в своей глубине.       — Сейчас МёнСу лежит в медицинском центре ХанЯнг. Не веришь мне — позвони сюда, — развеял застоявшееся молчание парень, произнося фразу с неуместной, казалось бы, осторожностью, и СонГю непременно заострит внимание на странном поведении этого типа, но не сейчас — позже. — В общем, я сказал, что хотел, а дальше... сам думай, что дальше. Прощай, Ким СонГю.       Вслед за этим прощанием, таким неказистым, угловато-резким, поспешным, из динамиков послышался протяжный вздох незнакомца, сменившийся сперва полуторасекундной паузой, а после чередой бездушных монотонных гудков, ясно извещавших о том, что их разговор был окончен. Мужчина медленно повёл рукой с зажатым в ней телефоном по своей щеке вниз, неосознанно прикладывая мобильник к губам, и направил свой неживой взгляд точно вперёд, в оконное стекло, смотря куда-то... далеко. Сквозь коробки невзрачных домов и прямиком в никуда. Пальцы его свободной руки скользили по гладкой поверхности подоконника, вычерчивая на ней нестройные строчки вычурных символов, бессмысленных и непонятных; вопрос «что теперь делать?» вставал ребром.

***

      СонЁль с удручённым вздохом оторвал трубку от уха и завершил звонок, с долей небрежности кладя мобильник на серую керамогранитную плитку подле себя. Он сидел на корточках, откинувшись спиной на выкрашенную в препротивный зелёный стену, в здешнем освещении отливавшую гадкой желтизной, и провожал опечаленным взглядом снующие туда-сюда фигуры, облачённые в снежно-белые медицинские халаты. Внимания на СонЁля не обращали — подобные явления здесь уже навряд ли кого-то удивляли, да и что могло удивить людей, которые изо дня в день сталкиваются со смертью, иногда побеждая её, а иногда становясь её безвольным свидетелем; в паре метров от парня красовалась дверь в отделение реанимации.       Стоило ли говорить, с какой силой СонЁль ненавидел себя за то, что, сперва доведя МёнСу до полного неадеквата, он позволил ему совершить... это. Ёль же изначально понимал, что подобная выходка затащит Су во вполне однозначное дерьмо, но в итоге всё обернулось даже хуже, чем предполагалось, и просто из-за того, что в нужный момент у Ли не хватило духа взять ситуацию под свой такой необходимый контроль. Теперь же он вынужден был сидеть здесь, коротая время за беспощадным самобичеванием, тогда как за какой-то несчастной стеной его лучший друг, возможно, доживал свои последние часы — Ёль не мог знать наверняка, в каком состоянии пребывал МёнСу, а местный врач уж точно не собирался посвящать его в это, с самого начала дав понять, что сонёлевское присутствие тут ненужно и нужным, увы, не станет.       Парень неохотно поднялся с пола, не забывая припрятать мобильник в карман, и встряхнул сперва одной ногой, а после другой, разгоняя тем самым скопившуюся в них усталось от долгого сидения в неудобной позе; сейчас он уже навряд ли мог вспомнить, зачем вообще принялся звонить этому СонГю — должно быть, хотел сорвать на нём злость от очередной своей гадкой мыслишки, но что-то в голосе мужчины усмирило горячий сонёлевский нрав, и его желание знатно поругаться, сравнимое разве что со всеразрушающей снежной лавиной, резко перегорело, оставаясь где-то внизу, у подножия. СонГю, по-видимому, тоже на ругань был не настроен, да что уж там, вообще настроен не был, и СонЁль бы мог бросить в его сторону едкое «вот затупок», но не смог. Потому что отчасти понимал. Потому что сам был не в состоянии говорить внятно, когда ему звонили из больницы. Потому что тоже не верил, но только поначалу, а потом приехал сюда, и кроме как поверить уже ничего не осталось попросту.       Он потёр переносицу, усиленно смаргивая сонливость; после первых трёх часов, проведённых здесь в ожидании и надежде на невозможное, СонЁль окончательно потерял счёт времени, но ясно осознавал, что так и не смог сомкнуть глаз этой роковой ночью. Организм, уставший от влитого в него накануне алкоголя и несравнимых с земными переживаний, настойчиво брал своё, но Ёль из последних сил старался не поддаваться накатывающей на него потребности во сне, всякий раз вспоминая, что там, за стеной, МёнСу не отдыхает, а неустанно борется за жизнь.       «Отоспимся на том свете, — мысленно прыснул парень, искренне надеясь, что его послание каким бы то ни было образом, но достигло своего адресата. — И чёрта с два ты отправишься туда раньше моего, Ким МёнСу».

***

      СонГю не знал, почему в его больную голову взбрела идея поступить именно так, а не как-то иначе: череда последующих действий выстроилась в кимовском сознании как-то непроизвольно, и теперь мужчина следовал ей, как на автопилоте, не задумываясь, по сути, вообще ни о чём. Снова такси, снова мельтешащие за окном городские пейзажи и снова полная неразбериха в мыслях, и только конечный пункт назначения разнился со всеми предыдущими — СонГю ехал в больницу.       Вопрос «почему?» в сопровождении навязчивого «зачем?» терроризировал кимовскую голову неустанно, но Гю был слишком испуган, чтобы дать внятный ответ самому же себе. Со вчерашнего дня это чувство страха вцепилось в него нечеловечески железной хваткой, которая не ослаблялась ни на секунду, и даже простые вздохи давались тяжко. У СонГю просто в голове не укладывалось: его не было рядом всего-то месяц без малого, но этого ничтожного на деле отрезка времени хватило, чтобы МёнСу успел перевернуть с ног на голову всё своё существование, и это были далеко не перемены к лучшему, а скорее уж некая черта, которая слыла эдаким разграничением между жизнью и началом конца, скорого и неизбежного.       СонГю тоскливо усмехнулся, но выглядело так, как будто он вот-вот зайдётся в диких рыданиях; подумать только, МёнСу в больнице. Несколько неожиданный поворот для их сумасшедшей истории, которая, по идее, должна была закончиться вместе с их отношениями, но почему-то не заканчивалась, что иронично. А, с другой стороны, с чего бы ей заканчиваться, если Су так и норовил влезть в жизнь Гю снова, а сам СонГю был слишком слаб, чтоб оставить мёнсуновские потуги без внимания? Наверное, год отношений привил мужчине неоспоримо вредную привычку волноваться, потому что даже сейчас, когда они были уже далеко не родными людьми, СонГю переживал за своего бывшего и переживал отнюдь не так, как переживают за коллегу или товарища, а как за до глубины души любимого человека.       Но от любой вредной привычки, как известно, нужно избавляться, и тут уже следовало уделить внимание другой мысли: Гю так упорно и долго возводил между ними с Су стену, столько трудов вложил в то, чтобы научиться жить без этого идиота, и что же будет, если вот сейчас он просто сорвётся и нагрянет к МёнСу в больницу? Стена рухнет, и все труды обернутся прахом, в то время как СонГю до гадости наглядно проявит слабость, которая, конечно, навряд ли кого-то заинтересует, но непременно заденет его мужское самолюбие. Вместе с тем Су почти наверняка воспримет этот жест, как подтверждение того, что СонГю не всё равно, и это повлечёт за собой очередной шквал мёнсуновских попыток вернуть старшего, которыми Гю был уже по горло сыт.       Собственно, именно эта мысль, точно волшебная оплеуха, заметно прояснила рассудок СонГю, доселе беспроглядно заволоченный густой дымкой из волнений и страха. Ким вздохнул, выпустив часть своего напряжения вместе с выдохом, и откинул голову на спинку кресла, продолжая выстраивать цепочку из своих размышлений.       В конце концов, пусть даже Су и попал в больницу, это уже не его, СонГю, дело. Он отрёкся от должности мёнсуновской няньки ещё тогда, когда съехал из их квартиры, и, если пораскинуть мозгами, возиться с проблемами младшего был не обязан — Гю они не касались попросту. Да, СонГю волновался, да, он хотел увидеть Мёнсу, и да — самое гадкое «да» в этом перечне — он хотел извиниться, но то, чего мы хотим, далеко не всегда совпадает с тем, что должны, и это определённо тот случай. По крайней мере, в этом мужчина был уверен процентов эдак на девяносто.       Спустя ещё минут семь к Гю пришла и уверенность в том, что поехать к МёнСу сейчас будет слишком необдуманно и спонтанно, а, возможно, и вовсе излишне, и всё произошедшее сперва нужно переварить и переварить в более приятной глазу обстановке. Вдалеке начинал маячить знакомый поворот, от которого до Лантаны уже всего-ничего; на просьбу о резкой смене маршрута таксист отозвался согласием, конечно, и в своей сухости его голос не уступал даже вот этим вот пожухлым листьям, укрывающим корни заметно «полысевших» деревьев. Да, осень в Сеуле всё настойчивее брала своё, разукрашивая и без того нерадостные городские пейзажи такой стойкой серостью, что, кажется, вся кимовская душонка пропитывалась этим гадким, дождливым октябрём, и избавиться от него непременно удастся, но только пережив ещё множество светлых вёсен.       Выходя из машины, выкрашенной густым оранжевым — от кислотности цвета СонГю тянуло на поблевать — мужчина пребывал в состоянии, походящем на что-то среднее между беспробудной депрессией и бездушным «впрочем, плевать»; хотелось выпить, выпить много и прямо сейчас, невзирая даже на то что время едва-едва приближалось к вечеру. В столовке, за этот месяц ставшей для СонГю чуть ли не родной, уловимо пахло хлебом, который подавали в обед на симпатичных пирожковых тарелочках; посетителей было мало, по крайней мере, пока, СонДжона в зале не наблюдалось, Ли ХоВон неизменно трудился за барной стойкой, и в целом картина складывалась из ряда вон спокойная, только вот на душе у СонГю от её созерцания легче не делалось.       Ким прошёл вглубь зала, неуклюже озираясь по сторонам, и опустился на барный стул чуть поодаль от ХоВона, распространявшего привычную ему ауру отчуждения. В последнее время этот тип всё больше и больше пугал СонГю своей, мягко говоря, неприветливостью, но сейчас мужчине не было до неё никакого дела, и он без колебаний озвучил свой несложный заказ. Ответом ему послужил долгий ховоновский взгляд — таким взглядом принято смотреть на людей, падших уже ниже некуда, и Ким усмехнулся с какой-то горчинкой — он же такой и есть. Падший и мерзкий.       — Где СонДжон? — как-то сухо полюбопытствовал Гю, когда Хоя чуть склонился над столешницей, чтобы поставить перед посетителем рюмку, до краёв наполненную соджу. Не то чтобы СонГю скучал или имел острую нужду увидеть своего полюбовничка, но ощутить хотя бы какую-то долю человечьего тепла хотелось, просто чтобы окончательно не сойти с ума.       — Придёт. Позже, — не без тени пренебрежения выдал ХоВон, хотя во взгляде у него читалось явственное «не твоё собачье дело».       Интересно, этот парень ко всем относится с такой неподкупной ненавистью или СонГю реальный везунчик?       Впрочем, не так уж и интересно.       Мужчина упёрся взглядом в своё же лицо, чуть искажённо отражавшееся в гладкой поверхности барной стойки, и запил свой до гадости усталый вздох заказанным напитком — алкоголь грел, но крепости в нём ощутимо не хватало. Впервые за долгое время СонГю вдруг снова почувствовал себя безвозвратно сломанным элементом — изношенной шестерёнкой во всём этом непомерно большом механизме, которая должна что-то значить, но не значит почему-то совсем ничего.        Обещанный синоптиками послеобеденный дождь начинал лениво тарабанить в окна, ненавязчивым музыкальным сопровождением сгущая нависшую над городом сезонную тоску. СонГю хмелел быстро — алкоголь натощак давал в голову быстрее привычного, но именно этого сейчас и хотелось — взглянуть на мир из-под плотной алкогольной дымки, хотя бы на время притупляющей серьёзность проблем и плачевность ситуаций. Впрочем, особого облегчения Ким почему-то не чувствовал, а потому продолжал осушать стопки одну за другой, наивно полагая, что ещё совсем чуть-чуть — буквально пара глотков — и всё его напряжение чудесным образом сойдет на нет.       Погрязнув в своей пьяной прострации, СонГю не замечал вокруг себя ничего и никого, и уж тем более он упустил тот момент, когда в дверях столовой показался СонДжон — промокший до нитки, почти наверняка продрогший до самых костей и до глубины задницы недовольный. Смущённо приветствуя всякого посетителя, встречающегося на пути, юноша пересёк половину зала и остановился к барной стойке впритык, чтобы упереться в её край обеими ладонями и перевести сбившееся, вероятно, от бега дыхание.       СонГю поднял взгляд на источник шума, в характерно пьяной манере сощурив глаза, чтобы лучше сфокусироваться на рассматриваемом объекте, и, убедившись, что зрение его не подводило, он выдал ошалелое:       — СонДжон?       Ли повернул голову, наконец замечая присутствие здесь своего нерадивого бойфренда, и в изумлении распахнул глаза.       — СонГю-хён? Где тебя черти носили?! — тут же засуетился младший, в момент забывая даже о своей насквозь промокшей одежде, неприятно холодившей тело, и подлетел к мужчине поближе, чтобы в деталях рассмотреть его наглую морду, по которой СонДжон без сомнения соскучился. — Стоп. Что? Матерь божья, да ты же в говно!       — Не начинай, Джо, — с толикой раздражения бросил СонГю, с трудом перебарывая желание отмахнуться от младшего, точно от назойливой мухи, хотя в последнее время мужчина так и относился к СонДжону — как к не нужной детали, отвлекающей внимание почём зря. — Я устал.       — Устал?! Серьёзно? Это твоё оправдание? — но в отличие от СонГю, даже будучи под градусом сумевшего сдержать свою агрессию, СонДжон заводился на раз-два, и в его реплике звучала неподдельная ярость, под конец разбавленная жгучим сарказмом: — Ты пропал на двое суток без малого, даже причину не объяснив, а когда вернулся... нажрался, как последняя свинья. Что же тебя так утомило, бедняжка?       Не то чтобы СонДжон считал своим великим долгом закатить истерику по поводу и без — совершенно напротив, не шибко счастливое детство научило парня спокойно, тихо, а главное молча переживать любые недуги — однако СонГю по правде въелся в его сердечко, до этих времён не знавшее ни любви, ни даже симпатий. Да, с их знакомства прошло всего-ничего, но сколько — боже мой! — сколько же счастья таило в себе это «ничего»... и как же юноше было обидно, что их и без того такие зыбкие отношения теперь распадались по песчинкам, которые убегали меж пальцев и прямиком в никуда.       ХоВон, вынужденный быть свидетелем этой перебранки, из последних сил давил в себе жажду сперва вступиться за Джо, а после закатить ему неимоверных масштабов сцену ревности; они с СонДжоном так договорились — юноша старается особо не светить своими отношениями с СонГю, а Хоя, в свою очередь, никаким боком не пытается в их отношения влезть.       — У меня были дела, — процедил Гю сквозь зубы, и Джон на секунду было подумал, что, возможно, пока ему и впрямь лучше не соваться к мужчине, но... нет.       СонДжон может и не подарок, однако это ещё не повод относиться к нему, как к ручной зверушке — они, так, на минуточку, встречаются, и парень имел полное право знать если не обо всех «делах» старшего, то хотя бы ответ на вопрос, какого чёрта СонГю не ночует дома.       — И простых смертных по типу меня посвящать в эти дела не принято, да? — продолжал иронизировать Джо, совершенно не понимая, откуда в нём вдруг взялось столько злости и вытекающего из неё желания по-скотски и нагло язвить.       — Да, потому что тебя они не касаются, — СонГю тоже начинал мало-помалу свирипеть, но Джона это уже навряд ли могло остановить, а уж тем более помешать зарождению внушаемых размеров конфликта. — Мне хреново, СонДжон, и лучшего ты своей истерикой не добьёшься.       — Ты просто эгоистичный кретин, — выплюнул юноша прежде, чем даже успел подумать, о чём сиюминутно же пожалел.       Несмотря на знатное опьянение, СонГю ничего не стоило в мгновение ока подорваться с места и, поддавшись нахлынувшему потоку эмоций, с приличного размаху огреть СонДжона смачной оплеухой — не смертельно, конечно, но чертовски больно. И под «больно» сейчас подразумевалась отнюдь не горевшая огнём щека.       Вслед за звоном пощёчины в уши ударила сводящая с ума густая тишина: никакого лязга посуды, никаких разговоров и даже шагов — точно бы весь мир вдруг замер, чтобы посмотреть на СонДжона и в частности на то, какой же он, чёрт возьми, жалкий, втоптанный в грязь и просто облитый позором по самую макушку неудачник. Ли чувствовал на себе десятки ошалелых взглядов, но главного взгляда — взгляда СонГю — среди них не было, потому что мужчина, пьяно покачиваясь, опустил свои глаза в пол.       СонДжон уверен, что этот молчаливый ад продолжался целую вечность, но на деле всего лишь пару десятков секунд, и по их истечению столовая вновь начала наполняться несмелыми диалогами, громыханием столовых приборов и целым перечнем прочих звуков, а время, кажется, для всех возобновило свой ход. И стоило только юноше начать осознавать произошедшее, степенно отходя от своего шока, как полёт его мысли снова прервали:       — Я тебе сейчас яйца вырву, — послышался голос ХоВона откуда-то позади, в то время как сам он стремительно сокращал дистанцию между собой и СонГю, который, впрочем, уже норовил неспешным шагом скрыться с места преступления, — а после затолкаю их тебе же, сука, в глотку.       Да, Хоя обещал не вмешиваться, но пусть уж лучше он прослывёт слабаком, неспособным держать своё слово, чем позволит какому-то ублюдку так откровенно издеваться над СонДжоном, без которого весь ховоновский мир и гроша-то ломаного не стоит. Мужчина был зол, зол вплоть до непреодолимого желания убивать, и он бы непременно прикончил треклятого Ким СонГю голыми же руками, если бы не боялся, угодив за решётку, оставить Джо совсем одного.       Сейчас СонДжон не мог соображать в полной мере, но был чертовски напуган, а вот уже испуг послужил причиной для мощного всплеска адреналина, заставляющего сердце биться в троекратно ускоренном темпе, а само тело — двигаться как-то машинально; парень рывком вцепился в рукав ховоновской рубашки и дёрнул его назад, вынуждая мужчину приостановиться:       — Хён, не надо! — но Хоя, должно быть, даже слушать не хотел сонджоновы мольбы, а потому без слов продолжил следовать за СонГю. — Всё в полном порядке, хён, правда... Не надо. Я же, блин, просил тебя не вмешиваться!       — Джонни, счастье моё, давай поговорим об этом чуть позже, окей? — голос ХоВона зазвучал на удивление мягко, что совсем не вязалось с его внутренним состоянием и мыслями, в которых он уже с ноги добивал еле дышащую кимовскую тушу. — Я просто хочу спросить у твоего бойфренда, почему он это сделал. Сказать, что так делать не надо. Разъяснить ему всё на пальцах... На его пальцах.       Понимая, что укрощение ховоновского гнева требовало более решительных мер, СонДжон в мгновение ока встал точно перед мужчиной и с нажимом положил ладони на его плечи, не позволяя шагнуть по направлению к СонГю; впрочем, сдерживать Хою долго Джо был не в состоянии чисто физически, а потому ему было необходимо в авральных режимах что-то придумать, сделать, сказать — лишь бы развеять овладевшую ХоВоном ярость.       — Ты сейчас всех постояльцев распугаешь, — заверил младший, опасливо озираясь по сторонам, однако на Хою этот аргумент должным образом, очевидно, не подействовал.       — СонДжон, отойди, — относительно спокойно потребовал ХоВон и, прекрасно видя, что слушаться его были не намерены, повторил уже многим грубее: — Отойди, я сказал. СонДжон!       Парень готов был разрыдаться от своего дикого стресса и невыносимого страха перед безысходностью; прежде чем слёзы навернулись ему на глаза, Джон вжался в ХоВона всем телом — терять-то уже было нечего — и накрыл его губы своими, до последнего преследуя цель каким бы то ни было способом притупить гнев старшего и обезопасить тем самым СонГю. Как ни странно, помогло: пытаясь осмыслить ситуацию, Хоя непроизвольно отпустил желание избить сонджонового ёбыря до полусмерти и сосредоточился только на чужих губах, сейчас терзавших его собственные. Он по-прежнему не понимал, как всё это так случилось, но предпочёл оставить разбирательства на потом, а пока продолжить наслаждаться этим по-сказочному нереальным моментом и жать СонДжона ближе к себе, чтобы в красках запомнить его тепло, вкус губ, изгибы талии, ведь второго такого шанса у ХоВона не появится почти наверняка.       Это могло продолжаться вечно, если бы привкус сонджоновых слёз на языке не вернул мужчину в реальность.