Из осколков мира

Из всего множества человеческих мыслей больше всего Эмма не любит кошмарные сны. Мысли бодрствующего человека слышны ей как голоса, это привычно, с ними легко разговаривать, и даже когда она подчиняет себе чужое сознание, беспомощно мечущиеся мысли не смущают её. Они как рыбки в аквариуме — у кого-то серые, у кого-то яркие, плавают вокруг, иногда прикасаются гладкими боками. Кошмары — совсем другое. Кошмары — это затянутый тиной аквариум, который норовит превратить тебя в одну из своих рыбок, опутать тиной и затащить на дно, чтобы ты беспомощно трепыхалась там. Эмма может управлять снами, но от кошмаров остаётся липкое тошнотворное послевкусие, поэтому она предпочитает покидать их, едва распознав. Когда её обступает прозрачный весенний лес, наполненный запахом прелых листьев и щебетом птиц, Эмма уже знает, что будет дальше. Это не её сон. Её кошмары другие: запертая комната, жесткий стул, лампа, бьющая в лицо ярким светом. Одни и те же вопросы на чужом языке, звучащие раз за разом, словно задающий их не слышит её ответов. И отчаянные крики откуда-то из-за стены. Самое страшное в этих криках то, что даже такие — хриплые, сорванные, почти нечеловеческие — они слишком хорошо ей знакомы… Со своими кошмарами Эмма научилась справляться сама. Она узнаёт их сразу, поэтому сейчас ей не страшно. Тем более, что этот сон, пусть и чужой, ей тоже уже известен. Она идёт по дороге. По бесконечной дороге сквозь лес, влажной от недавнего дождя, разбитой и размешанной в глину множеством прошедших по ней ног. Ботинки Эммы вязнут в грязи, она с трудом выдирает их, чтобы сделать очередной шаг. Она так устала, что упала бы, если бы её не тащили за руку. Эмма — маленькая, у неё короткие ноги, но она старается не отставать. Рядом идут другие люди, кто-то быстрее, кто-то медленнее. Они все усталые и смотрят только на дорогу. Иногда кто-то из них толкает Эмму, даже не замечая этого. Женщина, ведущая её, спотыкается и падает на колени, прямо в грязь. Падать нельзя. Эмма из последних сил тянет её вверх; женщина встаёт, пошатываясь, и они идут дальше. Эмма не знает, куда они идут. Куда они все идут. Она не думает, что там их ждёт что-то хорошее. Женщина снова падает, и на этот раз Эмма уже не может поднять её. Она лежит на земле, пытаясь опереться на локти, половина её лица испачкана глиной. Эмма тянет её за плечи, но у неё не хватает сил. Женщина отрывает от себя её руки и что-то говорит на незнакомом языке. «Menj!» «Иди! — понимает Эмма, хотя не знает этого языка. — Иди!» Кто-то хватает её, оттаскивает от упавшей женщины, тянет за собой. Эмма вырывается, она не хочет уходить, но чужие руки сильнее, кто-то кричит на неё, резко, громко, и Эмма подчиняется. Передвигая ноги по вязкой глине — на каждый ботинок налипло по огромному тяжёлому кому, — она всё время оборачивается. Та женщина так и лежит на земле, не вставая, и смотрит на Эмму. Эмма знает: если она отвернётся, женщина исчезнет навсегда. Она спотыкается, чувствует рывок за руку и на несколько мгновений отводит глаза. Когда она оборачивается снова, человек — другой человек — стоит над лежащей женщиной. Он поднимает руку и стреляет ей в затылок. Та падает в грязь бесформенным кулём тряпья. Эмма смотрит. Проще всего сейчас — проснуться, заблокировать сознание от чужих мыслей и спокойно заснуть снова. Вместо этого Эмма сосредотачивается и в чужом сне становится собой — взрослой женщиной, знающей, что она в безопасности, а всё вокруг — иллюзия. — Не смотри, — говорит она ребёнку, неотрывно глядящему на труп матери. — Это всего лишь сон. Это не взаправду. Она закрывает ему глаза ладонью и воскрешает в памяти картину из собственного детства: сонное английское поместье, запах сна и луговых трав, пасущаяся лошадь, на которой Эмма любила ездить верхом. Спокойствие и безмятежность. — Всё хорошо, — говорит она. — Войны больше нет. Забудь о ней. Лошадь переступает с ноги на ногу и бьёт себя хвостом, отгоняя мух. Полудённое солнце золотит её бока. Где-то вдалеке переливчато звонит колокол. Из этого сна Эмме не хочется уходить, но она не любит оставаться в чужом сознании надолго. Ничего. Однажды она обязательно вернётся сюда наяву. Эмма знает, что Шоу одинаково легко возвысит её, как королеву, и пожертвует ею, как пешкой. Она не обманывается его словами о мировом господстве. Её благополучие — её собственная забота, и для того, чтобы его обеспечить, ей нужны резервы. Те, на кого можно рассчитывать. Запертая комната перестанет пугать её, если Эмма будет помнить: есть те, кто вытащат её из-за любых замков. И уничтожат всех, кто захочет снова её запереть. Она уверена, что Азазель и Риптайд способны на это. Надо всего лишь стать для них своей. И Эмма знает, что для этого следует делать.