Из осколков мира

— Тише, Макс. Тише. Мама обнимает его за плечи и прижимает к себе. Эрик знает: говорить нельзя. Шевелиться тоже нельзя, потому что в их доме старый пол, и половицы иногда скрипят, а те люди прямо за стеной, ругаются и грохочут мебелью, бьют посуду, и хотя они делают это очень громко, всё равно могут услышать. Тогда они поймут, что в доме есть ещё одна комната. И найдут их с мамой. И тогда… тогда случится что-то очень страшное. Мама гладит его по руке и тихо, почти неслышно, поёт старую колыбельную, которую Эрик помнит с раннего детства. Ему хочется сказать матери, что он уже не ребёнок, ему не нужны дурацкие песенки, чтобы успокоиться, а ещё — чтобы она молчала, но почему-то Эрик слушает, и ему становится легко и совсем не страшно. Словно он снова в тёплом, уютном, безопасном доме, где не надо закрывать окна и прятаться в потайной комнате… Он не замечает, что шум за стеной стих. Только когда рядом скрипят чужие сапоги, Эрик поднимает голову и встречает пристальный взгляд голубых глаз. Холодный взгляд. Если бы не этот холод, глаза могли бы быть красивыми. Человек говорит что-то — Эрик не понимает, что. Он хорошо знает немецкий, но голос человека расслаивается, как пирог, один слой ложится на другой, и невозможно понять, что он говорит вслух, а что звучит только в голове у Эрика. Эрик оборачивается — мамы нет рядом, её больше нет, вообще нет, она мертва, и он больше не в потайной комнате своего дома, а в кабинете Шоу, двери заперты, позади стоят охранники, а Шоу дружески улыбается и говорит: когда я досчитаю до трёх, ты назовёшь мне все имена. Кладёт на стол монетку, суёт в рот сигару и чиркает спичкой. И внезапно вспыхивает алым пламенем. Эрик дёрнулся, вырываясь из сна, рывком сел на кровати — годы охоты за нацистскими преступниками приучили его не терять ни одной секунды, потому что за секунду можно получить как пулю в лоб, так и нож в горло. Но преступников больше не было. Возле кровати стоял Азазель — это звук телепортации, понял Эрик, разбудил его. Краснокожий мутант, чей голый торс почти сливался с темнотой комнаты, наклонился и взял с тумбочки возле кровати шлем Эрика. — Я верну, — сказал он. И исчез, не затруднив себя объяснениями. Пару секунд Эрик молча смотрел на пустое место, где тот стоял. В глазах слегка мерцало от алых язычков пламени, сопровождающих телепортацию. Потом спохватился, одном прыжком вскочил с кровати и бросился к двери, запоздало чувствуя, как накатывает ярость. Какого чёрта?! Это был его шлем, его защита, Эрик хранил его, как зеницу ока, и не собирался спускать Азазелю с рук кражу. Шлем был рядом — Эрик чувствовал его и безошибочно шёл по особняку вслед за зовом знакомого, уникального среди всех прочих металла. Когда перед ним возникла дверь, Эрик остановился. Спальня Эммы? Но шлем звал, и Эрик силой своих способностей открыл замок, решив, что извиниться за своё вторжение успеет после того, как вернёт похищенное. Картина, представшая перед ним, была настолько обыденной для кого-то другого, насколько немыслимой — для них. Эмма полусидела на постели, в приглушенном свете ночника её белая ночная рубашка жемчужно сияла, придавая хозяйке трогательный и почти непорочный вид. На голове у телепатки был его, Эрика, шлем. Эмма прикасалась кончиками пальцев к металлу над висками и слегка кривила губы. Азазель сидел на краю постели, его ладонь упиралась в одеяло почти у самого бедра Эммы. Они выглядели не как опасные мутанты — убийцы, террористы, выкормыши Шоу. Они выглядели… по-семейному. Эмма первая подняла на него глаза, пальцы у виска замерли. Ярость Эрика схлынула, как волна, ударившаяся о берег. О тихий, уютный, почти интимный, мать его, берег. Эмма молча сняла шлем и протянула Азазелю. Тот, чуть помедлив, поднялся с кровати. Похоже, они мысленно обменялись парой фраз. Затем Азазель подошёл к Эрику, сунул ему в руки шлем и всё так же молча вышел в коридор, слегка задев при этом Эрика плечом. Кажется, на ночь у кого-то отключалась субординация. — Эй! — окликнул его Эрик, как только дверь спальни закрылась с мягким стуком. Азазель явно собрался уходить, а ситуация требовала прояснения. Если каждый будет брать у него шлем, когда захочет, Эрик поубивает их к чертям. — Что это было? Азазель пожал плечами. — Плохой сон. Эрик замер. Почему-то он всегда думал о телепатах, как о тех, кто читает чужие мысли. Или внушает свои — намеренно. Что Эмма может спроецировать на него свои… слово «кошмары» не вязалось с высокомерной стервой Эммой Фрост. Плохие сны. Он мог ожидать от Эммы осознанного вторжения в свои мысли, но то, что его застала врасплох её слабость, c трудом умещалось в голове. — Запертая комната, — словно прочитав его мысли, сказал Азазель. Если бы Эрик не был в таким смятении, то непременно подумал бы о заразности телепатии. — Помещение. Неважно. Ещё немецкая речь. Если приснится что-то поганое в таком ключе — не дёргайся, когда я позаимствую шлем. — Ты мог её просто разбудить. Азазель усмехнулся. — Если Эмма не сразу поймёт, где она, мне будет очень больно. Возможно, нам всем. И тут же с любопытством спросил: — А что, твоему телепату никогда не снились кошмары? Это было как удар под дых. Всё это время Эрик так старательно не упоминал о Чарльзе в разговорах со своими новыми соратниками, что просто вопрос, заданный, в общем-то, без какого-либо подвоха, выбил его из колеи. — Он не мой телепат, — буркнул Эрик и по заинтересованно приподнятой брови Азазеля тут же понял, что ответ был неверный. — Нет. Не снились. Азазель кивнул. Судя по выражению лица, на самом деле ему было всё равно. И это бесило ещё больше. — А ты, значит, видишь кошмар — и тут же бежишь её будить? — уточнил Эрик, мимолётно испытав удовлетворение при мысли о том, что похожему на демона мутанту тоже не чужды слабости. Но Азазель только повёл хвостом из стороны в сторону, как другой на его месте повёл бы плечами. — Ты серьёзно думаешь, что я боюсь закрытых комнат? И ушёл. Ногами. Не телепортируясь. Перед внутренним взором Эрика до сих пор стояла Эмма — полуобнажённая, уязвимая, как будто не она когда-то поджарила ему мозги на яхте Шоу, а теперь походя всколыхнула воспоминания о пережитом в детстве страхе. Значит, запертые помещения. Ладно. С этим можно работать. В следующий раз Эрик вспомнит и возьмёт себя в руки гораздо быстрее. Предупреждён — значит, вооружён. Тем более, что с тех пор в его жизни случались гораздо худшие вещи. Видит ли Чарльз кошмары? Что он в них видит теперь? Труп Шоу? Пулю, лишившую его ног? Отворачивающуюся сестру? Спину уходящего друга? Эрику казалось: маленький кусочек металла жжёт ему бедро прямо сквозь карман.