Дефектная игрушка

      Серые, безликие дни срываются с календаря, как туча угольно-бусых ворон, слетающих с дерева. Они не наполнены идеей, смыслом, они лишь пронизаны пустотой, гулко отдающейся внутри его издохшего от времени тела. Книги больше не представляют ценности, пейзаж за окном уже давно въелся в зрачки, а «семья» начала надоедать. Такова ли его расплата за бессмертие? Именно. Путешествия, которые играли для Шу знаковую роль, были почему-то запрещены отцом, и он начал потихоньку сгнивать в тесных, каменных кулуарах особняка, казалось, что он скоро врастет в это место. Шу не хотелось преследовать своих жертв, ему не хотелось их насиловать, не хотелось рассыпаться в комплиментах и неискренних улыбках. Вампирская депрессия? Как это знакомо всем Сакамаки.       Энни же, которая больше полугода назад стала в одну шеренгу с ними, бессмертными бесами, вышла замуж за Рейджи и почему-то стала любимицей Карла-Хаинца. Он прекрасно исполнял свое обещание о прекрасной жизни, данное Энни, шёл на все уступки и потакал всем желаниям юной вампирши. Она ела жертвенных невест на равне со всеми, выпивала из девушек всю кровь, не давая другим вампирам поиграть с ними. За что Райто и Канато стали ненавидеть обращенную.       Жертвенные невесты жили в особняке не больше двух недель.       Эти мысли сеяли разруху в голове Шу, пока ноги покоились на кресле, обтянутом красной, жаккардовой тканью с тёмно-синими виньетками. Тело было максимально расслаблено, а глаза уставились на аккуратную лепнину выше окна. Через пару секунд он почувствовал резкий аромат духов Энни, и его расслабленности пришёл конец, тело напряглось для прыжка, потому что эта дамочка принесла слишком много отмщения в его спокойную жизнь. Рейджи снял с Шу не одну шкуру, когда узнал, что почти он надругался над ней тогда, осенью, в полутемном коридоре особняка. Поэтому, когда-то валяющаяся в ногах девушка, имя которой он забыл сразу после ее смерти, стала слишком недосягаемой, точно звезда Бетельгейзе. И в момент её появления, сначала всегда заходили её цветочные духи, а потом она сама. — Шу, — скользким, змеиным голосом произнесла Энни, — почему ты избегаешь меня? — она не спеша обогнула комнату и облокотилась на подоконник, в окно которого смотрели пушистые пионы. — Что? — недовольно спросил он, будто бы девушка отрывала его от каких-то очень важных дел, например, разглядывания архитектурных изысков, засмотренных до дыр. — Я хочу чтобы ты исчезла, — вырвалось у него. — Неужели правда так горька, что ты не осмеливаешься мне ее сказать? — её губы тронула лёгкая улыбка, словно она затевала нехорошую игру. — Я не должен пред тобой отчитывать. — Когда-то сам все расскажешь. — Ты мне надоела. Если так будет продолжаться, скоро сдохнешь.

***

      Клочья света из тусклой лампочки неравномерно выбеливают остроскошенные скулы Шу; в темной столовой, где всё черным-черно, даже его жители, его скулы волей-неволей притянут магнитом взгляды окружающих. Они и притягивают, иначе быть не может.       Только одна не смотрит, потому что остерегается бросать на него прямые оценивающие взгляды; Шу считает, что у Энни инстинкт самосохранения на процентов тридцать процентов стал выше, чем у остальных, после их разговора. Это и не плохо, и не хорошо. Это никак — безлико.       Но Шу больше нравятся слабые и беспомощные девочки-подростки, они так красиво летят с неровноокаймлённых обрывов бескрылыми дезориентированными в пространстве воронами; ещё больше ему нравится задувать огонь жизни в застеклённых смертью глазах. Энни одна из этих, потерявшихся в «шахтёрских джунглях», ворон; попросту балласт, набитый костьми и мясом.       Шу не нужно иметь экстрасенсорных способностей, чтобы определить, что у неё в груди и у основания горла застревают каменные крошки страха и немого отчаяния. — Скоро сдохнешь, новообращеная, — слова, перемолотые сквозь зубную кофемолку, достигают струнчатых рёбер Энни и впитываются кляксами ненависти в темно-синее платье; она слегка вздрагивает от его холодного тембра, но не верит ему.       Энни сидит напротив него и с каждой секундой теряет аппетит; её желудок заполняют и растягивают рвотные массы отвращения. Какое уж тут овощное рагу и бифштекс. Спасибо, сыта.       Никто не обращает внимания на эту проблемную парочку, даже Рейджи перестал замечать их краткие диалоги во время обеда.

***

      На веку Шу не было новообращенных вампиров женского пола, и это, несомненно, привлекает его.       К тому же он считает, что, та, которая уже сломана, не должна бояться сломаться; он хочет разломать её ещё сильнее. Так, чтобы она треснула по швам. Он ломал ее, когда она была обычной жертвенной невестой в его особняке.       И сейчас сломает.       Шу целует Энни, забравшись ей в рот языком буквально до миндалин, и считает секунды до того, как она начнет вырываться, но она отвечает ему взаимностью, не смотря на то что она замужем; он отпускает девушку ко всем чертям.       Поцелуй оказывается чересчур обычным, таких у него было сотни, но все же ее губы отличаются сладковатым привкусом от других.       Энни вспыльчива и неуправляема, когда чувствует, что появляется Рейджи и два малиновых зрачка пристально наблюдают за ее действиями: её пальцы обжигаются пламенем на скулах Шу. Она даёт ему увесистую пощёчину для вида невиновности.       Шу не отвечает. Он отпускает её ко всем чертям, как и планировал.

***

      У Энни кончается в лёгких воздух, его выпаривает путём кипения Шу, зажимающий её рот ладонью. Он вырывает её за руку из постели, словно тряпичную куклу, и тащит подвал, в котором тлеет свет в электрических лампочках. Энни ломает о крепкие плечи вампира отросшие ногти, когда он закидывает её на спину. — Задавленное чувство страха, так ведь, новообращеная? — Именно.       Шу рвёт на ней одежду; материал податливо расходится под его пальцами и оседает чёрной пылью на холодном полу. Она чувствует, что ей жить остаётся совсем чуть-чуть, и совсем не стесняется своего обнажённого вида. — Тебе осталось пару часов. — Я знаю.       Односложные ответы никак не расстраивают парня, пока он перевязывает тело вампирши верёвками; лёгкая отсылка к БДСМ-у, даже не пришлось долго обдумывать месть за пощёчину, разрешение конфликтной ситуации лежало на поверхности. — За что ты меня так ненавидишь, подонок?       После отождествления его «подонком», он туже затягивает верёвки на её бёдрах. — За то что появилась тут. — А мне кажется здесь другая причина.       Шу уже не слушает пустые обвинения Энни, он подвешивает её за петель верёвки так, что она не может достать пальцами ног пола; её тело уже начинает гореть подожжённым терпентинным маслом от трения верёвки о тело, и теперь ей точно хочется спрыгнуть с обрыва. Вампир разрывает кожу на ее шее, слегка задевая сонную артерию, чтобы кровь медленней покидала пределы тела. — У тебя есть около часа, чтобы выпутаться, иначе ты умрешь от малокровия. Регенерация не поможет в этом случае.