Карты и легенды

«В пустыне есть все, и нет ничего… Пустыня – это Бог без людей». Это я не сам сочинил. Это какой-то замшелый француз написал примерно миллион лет назад, а потом ушлый рекламщик из Департамента Парков придумал впихнуть эту фразу в путеводитель. Я прочитал ее и подумал – бля, классно сказано. Потому что лучшего способа описать пустыню я и придумать не мог. От Лас Вегаса до Долины Смерти мы доехали всего лишь за три часа, и оказалось, что эта Долина – куда больше, чем я предполагал. Мы весь день колесили по природному заповеднику, изучая все, что только могло привлечь наше внимание, – солончаки, песчаные дюны и всякие разные странные места, именовавшиеся Вратами Ада, Гробовым Пиком, Каньоном Голода и так далее. Наверняка мы и близко не все там осмотрели, но к вечеру, когда мы, наконец, решили остановиться на ночлег, я успел увидеть уже столько всего, что почти позабыл об ужасах Вегаса. Брайан, как водится, выбрал для ночевки самое странное и отдаленное место. Мы остановились в буквальном смысле посреди абсолютнейшего ничто. Кругом, куда хватало глаз, был только песок. Я был практически уверен, что здесь запрещено разбивать лагерь, но жаловаться не стал. Брайану тут так нравилось, что я решил про себя – лучше уж трезвый и довольный Брайан посреди пустыни, чем пьяный и агрессивный Брайан в шикарном отеле. Еще в Питтсбурге он специально для такого случая купил пейота, и мы съели его на закате, сразу после того, как подготовили себе место для ночлега. Ни один из нас раньше не пробовал эту наркоту, и мы, в общем, особо не знали, чего теперь ждать. Я слегка беспокоился, не стошнит ли меня, - у меня ведь аллергия на все на свете. И, честно говоря, меня и правда чуть не вырвало от одного его вкуса. Но при этом я был в восторге от того, что впервые пробовал что-то вместе с Брайаном. И еще больше от того, что он тоже впервые пробовал что-то вместе со мной. Не знаю, как точно описать, что произошло с нами дальше. Одни события вспоминаются мне словно сквозь какую-то дымку, другие, наоборот, видятся так ясно, что, кажется, я мог бы ухватить их руками и навсегда сохранить в своем сердце. При этом и те, и другие воспоминания – очень странные. Думаю, все произошедшее дальше можно разделить на три основных фазы. Первую из них я назвал бы преддверие. Длилась она до тех пор, пока наркота окончательно нас не забрала. Во время преддверия все шло относительно нормально – ну, насколько оно могло быть нормально, учитывая, что расположились мы в прямом смысле посреди океана песка. Брайан бродил вокруг нашего лагеря, фотографировал закат, дюны, необычные камни и растения. А я сидел на спальном мешке и рисовал пастелью. - Тут и правда красиво, - сказал я ему. И он со мной согласился. А потом добавил: - И заметь, мы-то знаем, что там, по другую сторону. А пионеры об этом и понятия не имели. Представляешь, каково это – бросить все и пуститься в путь, не имея ни малейшего представления о том, что тебя ждет впереди? - Ну, примерно… Как раз что-то такое он и предложил мне в Лас-Вегасе, так ведь? Я оторвался от рисунка и попытался поймать его взгляд, но он все продолжал ходить туда-сюда и фотографировать, кажется, уже забыв о нашем разговоре. - Вот это яйца у них были, - вдруг сказал он. – Стальные яйца. А, может, он о нем и не забыл. Может, он так пытался дать мне понять, как смело с моей стороны будет перебраться вместе с ним в Сан-Франциско. Кто его разберет. - По-моему, большинство из них съехало с катушек раньше, чем добралось до Калифорнии, - заметил я. – Они вроде в итоге стали жрать друг друга тут, в пустыне, разве нет? Тут он, наконец, на меня посмотрел и ухмыльнулся, а я, воспользовавшись случаем, показал ему только что законченный рисунок. - Ну как? – спросил я. – Лучше, чем полудохлые котятки? - Джастин… - пробормотал он. И по тону его голоса, и по тому, как он слегка изменился в лице, я понял, что ему очень нравится. Я просто в восторг приходил всякий раз, как мне удавалось произвести на него такое впечатление. Конечно, чаще всего это случалось, когда я сосал его член, но бывало, что и другие мои способности действовали на него точно так же. Он опустился рядом со мной на спальный мешок и взял у меня рисунок. Посмотрел на небо – на бумагу – и снова на небо. - Это… чертовски здорово. И я просиял, упиваясь похвалой. - Господи, - вдруг засмеялся он. – Когда я смотрю на этот рисунок, у меня сотни слоганов в голове рождаются. И я знаю как минимум десять клиентов «Вэнгард», которым мог бы это загнать. Я слегка напрягся, когда он заговорил о работе, тут же вспомнив предыдущую ночь. Но сейчас он говорил об этом легко и весело, и я решил ни о чем не волноваться. - Ну и ладно. Раз так, повесим его на стенку, - сказал он и отдал мне рисунок. - В нашей новой квартире. Тут я снова напрягся – и посильнее, чем в первый раз. То есть теперь он просто утверждает, что так оно все и будет, не дожидаясь даже, чтобы я сказал «да»? И это при том, что я ясно ответил ему, что пока не знаю? - Ты правда всерьез это решил? – спросил я, не зная толком, что ему такое ответить, чтобы мы в итоге не словили очень, очень плохой приход. - Конечно, - отозвался он и обнял меня рукой за плечи. А потом поцеловал в макушку. - А что нам терять? Я промолчал. Не знал, что на это сказать. Захлопнул свой рот, привалился к нему и стал смотреть, как догорает закат. А когда солнце село, мы достали походную газовую горелку и подогрели на ней немного лапши «Рамен». Которую я, надо сказать, тут же и выблевал. И так нам стало ясно, что наступила фаза номер два – Семейка Придурков. Во время этой фазы все, что я говорил и делал, казалось мне очень разумным, но на самом деле было сущим идиотизмом. Эту часть ночи я помню очень смутно. Понятия не имею, сколько все это продолжалось – может, пять или шесть часов, а может всего сорок пять минут. Знаю только, что за это время успело стемнеть. И что в какой-то момент я вдруг решил, будто у меня открылась глубокая ментальная связь с миром живой природы. Мне даже казалось, что я могу мысленно общаться с животными. Помню, как я стоял на коленях на песке – в одних трусах и с фонарем в руке – и пытался объяснить маленькой змейке, что она – мой духовный наставник и должна направить меня на путь истинный. При этом внушал я ей все это взглядом и замысловатыми жестами. Помню, как Брайан заметил, чем я занимаюсь, и велел мне отъебаться от несчастной змеи. А я ответил ему, что он ни хера не смыслит в духовности, но все же внял его совету, потому что доверял ему больше, чем змее. Помню, как мы вдвоем лежали на спальном мешке, смотрели в небо, и Брайан говорил мне, что звезды умеют двигаться – точно как люди. - Это инопланетяне показывают нам световое шоу, - сказал он. И я прямо-таки проникся этим потрясающим откровением. Он сказал мне попробовать мысленно соединить сверкающие точки линиями – я так и сделал и тут же понял, о чем он говорил. И мы лежали и рассматривали звездных животных. Там были кошки и обезьяны, и птицы. Они бродили по небу, летали, кружились вокруг нас, будто мы с ним внезапно оказались в Диснейлэнде во время светового парада. Я в жизни не видел ничего более охуенного. - Смотри! Смотри, лошадка! – я ткнул его локтем. – А на ней едет прекрасная леди. - Угу, это твоя мама, - сказал он. – Сидит там голая и зовет меня. - Блядь, да иди ты! Мерзость какая! Поверить не могу, что тебе такое приснилось. Это было отвратительно. Я и правда не мог поверить, что он не просто увидел такой сон, но еще и решился рассказать его мне во всех гадких подробностях. Но все равно это почему-то казалось ужасно ржачным. Он начал хихикать, я тоже не удержался, и вскоре мы с ним уже хохотали едва не до колик. Потом он простонал: - Господи, меня сейчас вырвет. Скатился со спального мешка на песок и встал на четвереньки. Пару раз его скрутило спазмами, но на том все и кончилось. И тогда он рухнул обратно на спальник и сказал: - Ладно, забудь. Помню, как я вдруг заметил, что он смотрит на меня, и спросил, чего это он такое увидел. А он ответил: - Ты весь оранжевый. Как огонь. Потом он поднес ко мне руку, но прикасаться не стал, просто держал ее в паре сантиметров от моего тела. И снова повторил: - Как огонь. - Может, это моя аура? – спросил я. - Так красиво… - вздохнул он. – Это как будто твоя душа… или что-то в этом роде. А я ответил: - Разве душа и аура – не одно и то же? Я ухватил его за запястье, прижал его ладонь к своей груди и провел ею вверх и вниз. А затем спросил: - Не жжется? Он покачал головой. - Просто тепло. Это как секс. Тепло, как у тебя внутри. - Как ты думаешь, змея уползла? – вдруг невпопад спросил я. – Мне чего-то стало страшно. - Она не посмеет приблизиться к твоей огненной душе. О, это отличное название для песни - «Огненная душа». Знаешь, я в юности играл на гитаре. И Майки тоже. Мы хотели стать рок-звездами. По-моему, он выпалил все это на одном дыхании. Как возбужденный чем-то донельзя ребенок. - И что же случилось? - Мы все проебали. Помню, потом он снова спросил меня, хорошо ли я провожу время, и я ответил, что еще никогда в жизни лучше его не проводил. А он тогда улыбнулся и сказал: - Это здорово. Я хочу, чтобы ты запомнил это, Джастин. Хочу, чтобы ты навсегда это запомнил. И в следующий раз, когда я буду вести себя, как мудак, просто вспомни все это, хорошо? - Я никогда не забуду, - пообещал я. – Если, конечно, у меня снова не случится амнезия. И после этих слов я реально приложил все усилия, чтобы все, что происходило той ночью, четко и ясно отпечаталось у меня в голове. А потом мы вступили в фазу номер три, для которой у меня нет названия. Потому что все, что случилось с нами тогда, было слишком важно, чтобы придумывать этому имена. Бля, ну и хуйню я сейчас сморозил. - Я все еще горю? – спросил я его. Он покосился на меня и кивнул. - Слушай, как думаешь, твоя душа может заставить меня кончить? - Ну… наверное, да. Чтобы проверить свою теорию, я перекатился на него, оседлал его бедра, ткнулся носом ему в нос и влажно поцеловал его в губы. Он громко застонал и провел ладонями вверх по моим рукам, а потом вниз по спине. И меня так накрыло от его прикосновений. Я вдруг вспомнил, что мы не дотрагивались друг до друга с тех самых пор, как наелись пейота. Какая огромная ошибка! Просто невероятная! Я начал тереться об него и, богом клянусь, чуть не кончил только от этого. Казалось, он уже был внутри меня. Притом – везде. Наши члены разделяли слои денима и хлопка, но мне казалось, будто между ними ничего нет. Будто наши тела проплавили ткань и просочились друг в друга. Его руки скользнули вниз, пробрались ко мне в трусы и сжали задницу. Он принялся толкаться в меня, и мы целовались и целовались. Не знаю даже, как описать эти наши с ним поцелуи. Сколько он мне ими говорил, и как ясно он это говорил. Так, что вскоре мне даже пришлось отстраниться, потому что я слегка испугался такого напора. Я лизнул его в шею, и он издал звук, какого я никогда от него прежде не слышал. В нем было что-то пронзительное и жаждущее. И я понял, что он нуждался во мне. Он толкался в меня бедрами, извивался подо мной, и когда я заглянул ему в глаза, в них светилось что-то голодное и дикое. Брайан никогда ни в ком не нуждается. Секса в его жизни куда больше, чем у любого другого человека. И да, хочет он постоянно, но не нуждается – никогда. И все-таки в ту ночь именно так все и было. Он нуждался во мне. - Господи, Джас… Джасс… инн… - горячо выдохнул он мне в щеку. – Твой член такой… Трахни меня. Трахни меня, Джастин. Я не мог поверить, что он просит меня об этом. Не просто просит. Умоляет, блядь! Голос у него был такой… Он реально умолял, и я не мог в это поверить. И до сих пор не могу. - Ну давай же, - сказал он, потому что я просто замер и таращился на него. - Давай, блядь, сделай это! У меня дрожали руки, когда я стаскивал с него джинсы. И когда надевал презерватив – тоже. И к тому моменту, как я вошел в него – быстро и жестко, как ему хотелось, – меня уже всего трясло. Он вскрикнул, как раненное животное. А я не мог отвести от него взгляда, как завороженный. Это он меня заворожил. Я начал двигаться – так плавно и ритмично, как только мог. Но тут он вдруг ухватил меня за голову и рванул на себя. - Никогда не будешь трахаться с другим? – настойчиво спросил он, глядя мне прямо в глаза. – Никогда? Его слова шарахнули меня, как электрическим разрядом. Я не мог понять, почему он спрашивает меня об этом, почему вдруг это стало так важно. - Никогда, - ответил я. Наверное, ужасно глупо было обещать такое, но в тот момент я и правда не мог даже вообразить, почему бы мне вдруг могло этого захотеться. - Уверен? – спросил он. - Да. - Почему? - Нет смысла, - ответил я. – Ни с кем другим никогда не бывает так хорошо. - Никогда? - Никогда… никогда, никогда, никогда… И тут мне пришлось отвернуться. Пришлось уронить голову ему на плечо и закрыть глаза. Потому что тело мое, казалось, могло воспламениться в любую секунду. Мой член вбивался в него неистово, словно полностью вырвался из-под моего контроля и действовал по собственному усмотрению. Мне казалось, что я весь был внутри него, и он окружал меня своей плотью, и его кровь вливалась мне в жилы. И сердце его билось в моей груди, пылало и болело. Мне нужно было сконцентрироваться. Успокоиться. Всего было слишком много. - Такой красивый, - сказал я. – Ты такой красивый. Идеальный. - Джасс… Джастин, нет. Аахх… Нет, не… идеальный… - Нет, идеальный. Для меня. Я поцеловал его в шею, потом в щеку. Потом стал покрывать поцелуями все лицо, пока не добрался до его невъебенно прекрасного рта. - Люблю тебя, - прошептал я ему в губы. – Я люблю тебя. - Не надо, - отозвался он. Не надо. - На хуй любовь! И мне в рот попало что-то соленое. Я открыл глаза и увидел, что по лицу его струятся слезы. - Не говори так, - взмолился я. – Пожалуйста, не говори так. Я уже сотни раз слышал от него эту чушь и знал, что он и сам в нее не верит. Не хотел он, чтобы я перестал его любить. Он жаждал моей любви, нуждался в ней, впитывал ее, как высушенное солнцем растение впитывает воду. Так всегда было и, надеюсь, всегда будет. И у меня сердце разрывалось, когда он отвергал мою любовь, отказывался от нее, словно был ее недостоин. Словно считал, что я должен позволить ему просто высохнуть и рассыпаться в прах. - Я не гожусь… для тебя, - выдохнул он. – Не гожусь. - Годишься, - возразил я, и у него вырвался дрожащий всхлип. И я лизнул его щеку, и нос, и собрал губами все его слезы, внушая ему, что он должен мне верить. – Больше, чем кто бы то ни было. Он припал ртом к моему плечу, вцепился зубами и затряс головой, словно собака с резиновой игрушкой. А сам крепче обхватил меня руками. Я почувствовал, как дернулся под моим животом его член, а потом он горячо выплеснулся мне на кожу. И меня тут же швырнуло в оргазм, такой мощный, что это даже пугало. После я еще долго не выходил из него, придавливал его собой и целовал везде, где мог дотянуться. А он вцеплялся мне в волосы и кусался, и всхлипывал. И, кажется, к тому времени я уже плакал тоже, но точно сказать не могу. Мне в тот момент трудно было различить, где кончаюсь я, и начинается он. Мы как будто бы стали единым целым. Знаю, люди постоянно твердят эту чушь, и звучит это так банально и тупо, что я в такое никогда не верил. Но в ту ночь, в пустыне, я именно это и чувствовал. Так что, может, все, кто рассказывают про себя такое, просто однажды наелись галлюциногенов. Не знаю, как объяснить, но в тот момент я чувствовал все то же, что чувствовал он – смятение, и страх, и ненависть к самому себе, и любовь… Господи, любовь! Я видел себя его глазами – прекрасного, незамутненного, и вечного, как первоэлемент. Как огонь. И надеялся, что он тоже чувствует все, что чувствую я. И понимает, как он прекрасен. Мне отчаянно хотелось, чтобы это проникло куда-нибудь ему в подсознание, и отныне он всегда это знал. Но потом мне пришлось слезть с него и пойти пописать. Когда я вернулся, он уже забрался в спальный мешок, лежал там и вытирал лицо. Я опустился на колени рядом с ним и прикоснулся к его волосам. И он улыбнулся мне – натянуто, слабо, фальшиво. - Я думал, эта дурь действует лучше, - сказал он и делано рассмеялся. А потом расстегнул мешок, и я залез к нему. - Да было не так уж плохо, - я поцеловал его в грудь и почувствовал, как он забрался пальцами мне в волосы и начал массировать голову. - Извини, если напугал. - Не напугал, - сказал я, хоть это и было не совсем правдой. На самом деле я охуенно испугался. Я раньше никогда не видел его в таком состоянии, не видел, чтобы он так плакал – отчаянно, как ребенок. Даже в тот жуткий первый месяц после того, как меня выписали из больницы. Я прижался ухом к его груди и стал слушать, как постепенно успокаивается его дыхание. Звезды все еще бродили по небу, но мне больше не хотелось на них смотреть. Меня теперь от этого слегка укачивало. - Джастин, я… - начал он, а потом вдруг осекся и вздохнул. Пальцами он все еще ерошил мне волосы. Наши влажные от пота тела сплелись в спальном мешке. И мне казалось, что во всей вселенной больше ничего не осталось – только мы, бескрайняя пустыня и нависшее над ней необъятное небо. И мне очень хотелось снова понимать его мысли, даже не спрашивая, но связь между нами была уже не такой крепкой, как когда я был внутри него. - Что? - Ничего, я просто… Не знаю, что бы я делал без тебя, - тихо сказал он. – И пытаюсь вспомнить, когда все стало вот так. И как это случилось. И почему… Я знал ответы на все эти вопросы, но не хотел ему отвечать. Ясно было, что это до чертиков его напугает, а он и без того уже был достаточно напуган. Он и так сейчас казался мне одной сплошной открытой раной, и кровь его впитывалась в песок и в меня. - Тебе не нужно беспокоиться о том, что бы ты делал без меня, - сказал я ему. – Потому что я никуда не денусь. - И я не понимаю – почему. - Я уже сказал тебе - почему. Ты для меня идеальный. Самый лучший… Он коротко невесело рассмеялся, и по тому, как напряглось все его тело, я сразу понял, что он сейчас попытается это отрицать. - Как ты можешь так говорить? Как ты можешь так думать, когда все вокруг только и твердят тебе, какой я феерический мудак? Когда я… - Все вокруг нихуя не понимают, - перебил его я. – Никто из них не знает того, что знаю я. Я приподнялся на локте, чтобы он мог видеть мое лицо, чтобы я мог говорить с ним не только словами, но и глазами. Вид у него все еще был совершенно раздавленный. Покрасневшие глаза, скорбно сжатые губы… - Никого из них не было рядом, когда мне снился Крис Хоббс, и я просыпался с криком. А ты потом обнимал меня всю ночь. Он нахмурился и попытался отвести взгляд, но я взял его за подбородок и заставил смотреть мне в глаза. В горле у меня засаднило от одних только воспоминаний о том времени, но я усилием воли заставил себя продолжать говорить, пока не скажу все до конца. - Никого из них не было рядом, когда ты убеждал меня снова начать рисовать. Или когда не позволил мне вылететь из университета и продолжал платить за мое обучение, несмотря на то, что я тебя бросил. Не говоря уж о целом миллионе вещей, которые ты делал для меня, когда никто не видел. Они не знают, как ты прикасаешься ко мне, когда мы наедине. Как ты смотришь на меня… Они никогда не поймут, как много ты даешь мне каждый день. Каждую минуту. И если кто-то из них реально верит, что ты и в самом деле такой мудак, каким любишь прикидываться, то они гребанные идиоты. Он закрыл глаза и покачал головой, и мне захотелось встряхнуть его. И поцеловать. И заставить посмотреть на себя моими глазами. - Ты самый удивительный человек из всех, кого я знаю, - сказал я ему и прижался губами к его лбу. Не думаю, что он мне поверил, но хотя бы спорить больше не стал. Просто обнял меня и долгое время лежал молча. - В Сан-Франциско будет здорово, - вдруг сказал он. – Тебе понравится. Я не понял, что он имеет в виду – если мы заедем туда на пару дней или если переберемся окончательно, а потому просто кивнул. Но затем он продолжил. - Мы найдем нам отличную квартиру… Ты снова начнешь учиться. Я получу работу в одной из самых престижных фирм – это будет не сложнее, чем отобрать конфетку у ребенка. И до конца года я уже стану партнером. А потом мы приедем в Питтсбург на рождество и будем гадать, какого хуя мы так долго не могли из него выбраться. В голосе его было столько надежды. Почти отчаянной надежды. До сих пор я, кажется, никогда не слышал, чтобы он так говорил. И как я мог сказать ему «нет»? После всего, что было… - Прекрасная мечта, - отозвался я. - Это не мечта. Это будущее. Наше будущее. И это перевесило все. Я раньше и надеяться не мог, что он когда-нибудь заговорит о нашем общем будущем. Никогда не думал, что он способен будет так открыться, показать себя таким уязвимым. И тогда я понял, что, наверное, дам ему все, что он захочет, сделаю все, что он захочет, и никогда потом не стану ни в чем его упрекать. И если сейчас он просит только этого… что ж, как я могу сказать ему «нет»? Пусть будет так. Он прав. В Сан-Франциско будет здорово, мне там понравится. Потому что там мы будем вместе, потому что это – наше общее будущее. В ту ночь я уснул, обвившись вокруг него в спальном мешке. Звезды танцевали над моей головой, и во сне я видел все и ничего – наше будущее.