Глава I. Дети войны
29 марта 2016 г., 14:39
Большая часть знаний о Средиземье, которыми мы ныне располагаем, почёрпнута из «Алой книги Западных Пределов», написанной хоббитами Бильбо и Фродо Бэггинсами, а также Сэмуайзом Гэмджи и его потомками на закате Третьей и на заре Четвёртой Эпохи. В нашей памяти создатели книги и их друзья встали вровень с прославленными героями Войны Кольца. Однако до тех грозных событий хоббитов словно и не существовало: все треволнения Третьей Эпохи обходили их стороной, и летописи людей ничего не говорят о них.
Причина тому в мирном нраве хоббитов и их склонности к домоседству. Придя с востока в 1601 году Третьей Эпохи и поселившись в землях, названных Широм, они не покидали пределов своего плодородного края.
Однако же, случалось сражаться и им, и никто не посмеет сказать, что хоббиты проявили меньшую отвагу и хлебнули меньше горя, чем люди и эльфы, ибо у храбрости и смерти нет меры.
Так, в 2747 году Третьей Эпохи орки под предводительством свирепого Гольфимбуля с горы Грэм вторглись в Шир и принялись разорять Зелёные Поля в Северном Уделе. Весть о нападении быстро достигла Тукборо, и Бандобрас Быкобор, младший сын тана Изумбраса Тука, выступил с войском ширрифов и добровольцев на север.
Орки были разбиты, и до последних дней существования Шира хоббиты пересказывали друг другу и встречным Громадинам легенду о том, как Бандобрас снёс Гольфимбулю голову ударом палицы. Но победа досталась дорогой ценой: многие из войска Быкобора погибли, многие юные хоббиты лишились родителей.
Изумбрас Тук по доброте своей и по долгу тана дал сиротам приют в Преогромных Смиалах, обязавшись кормить, учить уму-разуму и оберегать хоббитят, пока те не встанут на ноги.
Тут и начало нашей повести.
***
К концу сентября листья ещё не полностью облетели, и под ночным ветром из крон вязов доносился влажный шёпот. Два маленьких, не разменявших и второй десяток хоббита тихо, но споро ступали по мокрой от прошедшего дождя земле. Частенько они делали большие крюки, огибая заросли кустарников — лезть в колючки не хотелось, — но всякий раз возвращались на избранный курс. Они двигались на юго-восток, к Лесному Чертогу. Смиалов позади давно уже не было видно, но хоббиты поминутно оглядывались: не заметил ли кто из старших, что они ускользнули на ночную прогулку, не пустился ли в погоню? — Ох, и влетит нам, если поймают, — проворчал Понто Йейл. — А я говорил тебе за мной не увязываться, — ответил Хлодвиг Андерхилл. — Хотел тоже на эльфов посмотреть — так не ной теперь. Они присели перевести дух между толстых вязовых корней. С ветки над ними сорвался потревоженный филин, и на головы хоббитов посыпались капли. Понто поморщился от зябкости и принялся отчищать от ступней налипшие бурые листочки. Пояснил: — Я хотел проследить, чтоб они тебя с собой не увели. Всем известно: как посмотришь эльфу в глаза — так, считай, пропал. Себя забудешь, да и уйдёшь за ним за Море. По спине Хлодвига пробежал холодок, он невольно скрючился, отстранившись от ствола дерева. Страшное слово — Море! Хлодвиг никогда не видел его, как и никто из хоббитов, и старался о нём не думать. Но если уж думал, оно представлялось ему чем-то огромным, холодным и серым, и небо над ним было серым, и непонятно было, где кончается вода, и начинается высь, и — ничего кругом. Быть может, так выглядела смерть. Быть может, его отец, не вернувшийся с битвы на Зелёных Полях, сейчас плыл по бесконечному пустому морю, озирался и звал маму Хлодвига, покинувшую их ранее. — А сейчас лежали бы себе на пуховых перинах да под тёплыми одеялами, спали бы спокойно, — продолжал жаловаться Понто, не заметив, как помрачнел приятель. — А если б не спалось, так и поболтать бы могли. Всё лучше, чем в сыром лесу сидеть. Вот простудишься и умрёшь. Так-то ты память своего родителя почтить хочешь? — Ну и катись, — зло буркнул Хлодвиг. — Неженка. — И покачусь. И тебе, длинноносый, советую. С этими словами Понто поднялся, пошёл, не оглядываясь, обратно и вскоре скрылся из виду. Хоббиты, даже самые толстые, отлично умеют прятаться, а в лесу их и без того непросто заметить. Хлодвиг тяжело вздохнул и посмотрел вверх: сквозь просветы ветвей виднелись рваные облака и синие огоньки звёзд меж ними. Поёжился и хмуро уставился в землю, устланную квёлым, напитанным влагой мхом. Покачал головой: «И чего меня из дому потянуло? Всё равно Лесной Чертог далековато, за ночь не дошли бы». Но догонять Понто было стыдно, поэтому Хлодвиг решил погулять ещё, забрав чуток к югу. Вдруг впереди послышался топот. «Кто там? — сразу приник к земле Хлодвиг, навострив уши. — Неужто и впрямь эльфы?» Он пополз на звук, и вскоре деревья расступились, образовывая небольшую прогалину, покрытую пожухлым болиголовом. По прогалине прыгала, как бы уклоняясь от кого-то невидимого, девчонка, которую Хлодвиг несколько раз видел на общих обедах в Смиалах. Облаков над полянкой совсем не было, и в звёздном свете её кудрявые волосы казались серебристыми. В каждой руке она сжимала по палке. Присмотревшись, Хлодвиг заметил, что к концам одной из них привязана верёвка, и понял, что это самодельные лук и стрела. Не сдержал смешка, и девчонка тут же нацелила в его сторону своё страшное оружие. — А ну, выходи, тать! — звонко крикнула она. — Да будет тебе известно, что мой досточтимый пращур Сигобальд был воеводой лучников, что отправились на помощь Королю в… в… ещё в те времена! И я унаследовала его зоркость и искусность в обращении с луком! Хлодвиг медленно встал, подняв руки вверх. — Пощади госпожа, — сказал он, тщетно борясь с улыбкой. — Я всего лишь простой деревенский хоббит и не смею гневить такую великую воительницу. — То-то же, — девчонка прищурилась, вглядываясь в лицо Хлодвига. — Ой, а ты тоже из Смиалов, да? Губы Хлодвига выпрямились, улыбка пропала. Вся живущая в Смиалах молодёжь, не считая отпрысков Тука, оказалась там по одной причине. — Ты тоже… не можешь там спать? — спросила девочка, опустив лук. Хлодвиг кивнул. С минуту они так и стояли друг напротив друга, опустив головы. — Ну, ничего, — сказала девочка. — Мы будем тренироваться и научимся сражаться лучше родителей, и когда орки нападут в следующий раз… никто не погибнет. Хлодвиг удивлённо посмотрел на неё. Она протянула ему прямую ветку без верёвки: — Держи, это будет твой меч, а это… — она потрясла оставшейся у неё палкой, — мой. Давай биться! — Я не умею. — И я. А как мы иначе научимся? Я, кстати, Эмеральда. Хлодвиг представился и помахал палкой перед собой. Эмеральда подскочила и легонько ударила по ней своим оружием. — Давай! Теперь твоя очередь! Хлодвиг неохотно повиновался, и следующую четверть часа они перестукивались, поначалу вяло, но с каждым разом сжимали палки всё крепче, и всё громче разлеталось по лесу эхо ударов. Наконец, Эмеральда опустила оружие и, надув щёки, заявила: — Так нечестно. Ты побеждаешь. Это всё потому, что я уже уставшая после тренировки в стрельбе, а ты только что явился со свежими силами. Нещадно сминая пышную юбку, она уселась на траву прямо посреди прогалины и подобрала ноги под себя. Хлодвиг опустился рядом на корточки, протянул ей палку: — Спасибо, что дала попользоваться. Эмеральда положила «стрелу» и «лук» себе на колени и замолчала. «Надо бы возвращаться», — подумал Хлодвиг, но никак не мог решиться позвать её обратно в Смиалы. Судя по словам Эмеральды, она сбегала оттуда уже не в первый раз: видать, тяжко ей было в доме Туков, хоть и гостеприимном, но всё равно чужом, не отчем. Молчание затягивалось, и Хлодвиг спросил первое, что пришло на ум: — Ты откуда? Я вот сам из Приречья. — А я из Малого Дэлвинга. Как раз приехали с родителями посмотреть на Смиалы, когда всё началось. Знаешь, мой предок по материнской линии Сигобальд по-настоящему ушёл на войну, и когда Быкобор созывал ополчение, мама захотела пойти вместе с папой, чтобы не посрамить его памяти. С тех пор я дома и не была, так тут и осталась. Поначалу Хлодвигу показалось, что Эмеральда младше него — пусть и пережившее утрату, но всё же простое дитя, заигравшееся в воительницу. Но этот короткий рассказ она произнесла очень взрослым, серьёзным тоном. И от того, что она при этом ни разу не всхлипнула, у Хлодвига самого встал комок в горле. — Надо бы обратно, — заметил он. В ответ Эмеральда шумно вздохнула. Потом склонила голову: — Ладно. Только пообещай, что завтра опять со мной потренируешься. Хлодвиг встал и подал Эмеральде руку, чтобы помочь подняться. Ладонь её была пухлой, мягкой, но покрытой мелкими мозолями и царапинками от палки, явно появившимися не за одну ночь. Эмеральда отряхнула одежду, и они неспешно двинулись к Смиалам. Должно быть, давно перевалило за два пополуночи. Многие ночные обитатели леса уже успели поохотиться и сидели, сытые, на ветках и в дуплах, провожая хоббитов жёлтыми глазами. Где-то ухнул филин, и словно в ответ ему из дальнего далёка донёсся вой — не то собачий, не то волчий. Впрочем, волков Хлодвиг отродясь не видел и не слышал, поэтому наверняка сказать не мог. Но у Эмеральды сомнений не было: она снова взялась за его руку и ускорила шаг. Неподалёку от места, где Хлодвиг расстался с Понто, юным хоббитам встретились ширриф Халфред с двумя взрослыми сыновьями и их верный пёс Ровер. — Ах, вот вы где, негодники! — набросился на них ширриф, ослепляя светом масляной лампы. — Весь Тукборо на ушах стоит, сам тан Изумбрас на ногах среди ночи вас ищет! А вы тут… бродите, как… В возраст ещё не вошли так бродить. А ну, марш! И, как пленных, их повели к Смиалам. Оказалось, что Понто Йейл благополучно вернулся в дом Туков, но, пытаясь залезть в окно спальни мальчиков, сверзился с подоконника и всех перебудил, и пришлось ему признаться, что отправился погулять вместе с Хлодвигом. Пока взрослые собирались на поиски, проснулась и женская половина Смиалов, и выяснилось, что Эмеральда Эпплвуд тоже пропала. В общем, ни завтра, ни послезавтра потренироваться Хлодвигу и Эмеральде не привелось: и они оба, и Понто были наказаны.***
Большинство сирот, нашедших приют в Преогромных Смиалах, происходили с севера: их отцов и матерей, дедушек и бабушек орки убили ещё до прихода Бандобраса с войском. У хоббитят же с юга и запада, чьи отцы пошли за Бандобрасом и сгинули в битве на Зелёных Полях, оставались матери, и в призрении тана они не нуждались. Потому Хлодвиг Андерхилл, чья мама умерла двумя годами ранее от болезни, и Эмеральда Эпплвуд, чья своевольная родительница наперекор всем вступила в войско, даже среди других сирот чувствовали себя чужаками. Они не ведали тех ужасов, что пережили маленькие северяне, а те, в свою очередь, осознанно или неосознанно, считали, что горе Хлодвига и Эмеральды не так глубоко, как их собственное, и, внешне незаметная, росла между ними стена непонимания. В своём одиночестве Хлодвиг и Эмеральда тянулись друг к другу, и это тоже отстраняло их от других хоббитов. — Ну, где это видано — знаться с девчонкой? — дивился приятелю Понто Йейл. — Чего доброго, юбку начнёшь носить. — Не пристали здравомыслящим девушкам мальчишеские забавы, — отчитывала Эмеральду матрона Тук, отбирая очередной палочный «меч». — И твоя матушка, понимай она это, не покинула бы тебя. Но Хлодвигу и Эмеральде всё было нипочём. Всякий раз на прогулках они находили себе новые подходящие оружия и начинали сражаться, да, бывало, так задорно, что и другие ребятишки втягивались в игру, и тогда на улочках Тукборо и в окрестных перелесках случались настоящие побоища. Некоторые хоббитята входили в раж, и битвы оканчивались синяками и ссадинами. Впрочем, никто после этого не держал зла друг на друга. Хоббиты — народ на редкость отходчивый, и мало кто из них способен подолгу гневаться или грустить. Постепенно память о бесчинствах орков и горечь утраты переставали главенствовать в помыслах сирот, и уже на празднике Зимнего Солнцестояния они веселились, как в былые времена, и вспоминали родителей с улыбкой. По крайней мере, большинство из них.***
Чтобы помочь хоббитам забыть о недавнем горе, Туки расстарались. Вынесли пиршественные столы в передний двор Смиалов и заставили их яствами на все вкусы: были тут и баранье жаркое, и наваристый куриный суп, и пироги со всевозможными начинками, и соленья, и сдобные булочки, и даже салаты из свежих овощей, привезённых, не иначе, из-за границы, и бочки эля и сидра, и кувшины с горячим пряным вином и грогом, — чтобы хоббиты могли угощаться всю самую длинную ночь напролёт. Вокруг двора развели не меньше дюжины костров. Хоббитятам было в радость поддерживать в них огонь, любоваться, как он пляшет, слушать, как уютно трещат поленья, и водить хороводы. Кое-кто даже отплясывал брызгу-дрызгу, очень милый, но несколько буйный танец. Из костров и из труб Смиалов, где всю ночь готовили добавку для застолья, в небо поднимались белые, серые и чёрные струйки дыма. А с неба, плавно кружась, опускались редкие крупные снежинки, и таяли, не достигая земли. Хлодвиг и Эмеральда перемещались от костров к столу и обратно. Их руки постоянно были заняты то полешком, то кочергой, то ладонью соседа по хороводу, а рты — то пирожком, то грибочком, то сушёной яблочной долькой. Тем не менее, Эмеральда умудрялась с упоением пересказывать истории своей матери о походе Сигобальда на помощь Королю: о лесе ходячих деревьев за Брендивином, о зловещих курганах Громадин, о разрушенных каменных городах, где в тенях развалин прячутся призраки… Хлодвиг задавался вопросом, откуда в семье Эмеральды взялись эти истории, если Сигобальд домой не вернулся, но почитал за лучшее не касаться лишний раз темы пропавших на войне предков (по крайней мере, в праздник) и списывал всё на не по-хоббичьи богатое воображение миссис Эпплвуд. Сам-то он воспитывался в семье добропорядочной, держащейся, как подобает, подальше от приключений и эльфийских побасенок. Отец его был деревянных дел мастером и делал лучшие в Приречье оконные рамы, а после ухода мамы взялся и за огород. Хлодвиг помогал ему с картошкой и морковкой и как раз начал понемногу вникать в столярные премудрости, когда случилась беда. В Смиалах он услышал от других сирот, что эльфы-де бессмертны, и с тех пор нет-нет, да и задумывался невольно о них: почему они уплывают за Море, и что это вообще такое — Море, и как оно связано со смертью? А теперь вот заразился увлечённостью Эмеральды героическими и волшебными сказками, и вместе они мечтали, как однажды отправятся в поход, чтобы сразиться с орками и увидеть что-нибудь небывалое. В полночь ко двору подъехала большая повозка, запряжённая лошадью. На козлах сидел бородатый Громадина в широкополой шляпе, а в повозке между грудами красных и зелёных ракет расположился сам Бандобрас Быкобор. По виду его никак нельзя было сказать, что он лишь младший сын тана. Росту в нём было больше четырёх футов, вьющиеся волосы ниспадали на широкие, как у гномов, плечи, из-под густых чёрных бровей сияли отражённым светом костров глаза. После битвы на Зелёных Полях он остался на севере и сейчас вернулся в Смиалы впервые за много месяцев. Вокруг гостей столпились взрослые и маленькие хоббиты. Бандобрас поднялся в повозке, и тут же ему в лоб шмякнулся маринованный помидор. — Так это ты увёл моего папу умирать! — раздался из толпы обиженный детский крик. Хоббиты возмущённо загомонили: иные ругали дерзкого мальчишку, иные разделяли его мысли и сетовали на Быкобора, чьи горячие воззвания заставили многих побросать дома и детей, отправиться на север и найти там свою смерть. Кучер-Громадина повернулся к Бандобрасу и окинул его внимательным взглядом из-под полей шляпы. А тот замер, даже не пытаясь стереть ошмётки помидора. С его лба по носу и щекам стекала буро-красная жижа. Наконец, он утёрся рукавом и заговорил низким голосом, спокойным, но отлично слышимым: — И я ночами твержу себе это, мой друг. Я позвал хоббитов биться и привёл их к гибели. Но они сражались не за меня, а за вас. Отдавали жизни не чтобы я, Бандобрас Быкобор, выиграл битву и прославился, а чтобы вы могли жить в том же добром, не знающем войны Шире, что и они когда-то. Если бы одной моей жизни было достаточно, чтобы одолеть орков, я отдал бы её. Увы, я не настолько силён. Бандобрас ступил на землю и двинулся к столу, за которым сидели его отец и братья. Хоббиты расступались перед ним, не сводя глаз. Некоторые глядели насуплено, некоторые — восторженно. А Эмеральда схватила Хлодвига под руку и прошептала: — Вот настоящий герой! Давай, и мы такими станем? — Не с нашей удачей, — возразил стоявший рядом Понто Йейл. Мимо них прошёл, опираясь о кривой посох, Громадина, и уселся за стол Туков слева от Бандобраса. Они о чём-то заговорили. Герой Быкобор или нет, а его появление напомнило обитателям Тукборо о пережитом страхе и потерях и омрачило праздник. Хоббитята приуныли, и несколько костров даже погасло. Заметив это, Громадина поднялся из-за стола и вернулся к повозке. — А ну-ка, малыши! — провозгласил он, привлекая внимание юных хоббитов. — Кто хочет увидеть немного магии? Ударил посохом оземь, и одна из ракет со свистом взмыла в небо и рассыпалась там красными и синими искрами. Кое-кто из детей испугался, но большинство захлопали в ладоши и закричали: — Ещё, ещё! Здорово! Бродячий волшебник усмехнулся и принялся разгружать повозку. Хоббитята окружили его, стали помогать вытаскивать ракеты и устанавливать их в землю. Вскоре передний двор Смиалов наполнился запахом пороха, а небо — треском, грохотом и разноцветными огнями. Эмеральда глядела-глядела ввысь, а потом схватила Хлодвига за руку и уверенно потащила прямо к Громадине. Потянула его за серый плащ и спросила: — Мистер волшебник, а можно нам самим попробовать? — Экие отважные хоббиты, — улыбнулся тот; присел, потрепал им волосы и вручил по хлопушке, предупредив: — Только друг на друга не направляйте. Так праздник вернулся в весёлую колею. Снова запылали костры, заплескалось пиво и вино, заработали челюсти. А бродячий маг развлекал всех фейерверками и пусканием цветных дымных колец из трубки, пока юные хоббитята не начали засыпать на ходу.***
Двадцать пятого марта Хлодвиг справил семнадцатый день рождения. День этот стал также прощальной вечеринкой для Понто Йейла и ещё нескольких хоббитов, у которых нашлись родственники в других Уделах. Весенняя распутица кончилась, дороги сделались проходимы, и маленькие хоббиты стали разъезжаться из Тукборо на все четыре стороны к двоюродным, троюродным, а то и четвероюродным дядьям. Ко второму мая, когда Эмеральде исполнилось двадцать лет, население Смиалов заметно поуменьшилось — остались только совсем уж круглые сироты. Но скучать им не приходилось: теперь исконные обитатели Смиалов могли уделять время каждому в отдельности и вплотную взялись за их обучение. Мальчиков наставляли в скотоводстве и уходе за плодовыми деревьями, а тех, кто желал усвоить какое-то определённое ремесло, отдавали на дневное время в распоряжение мастерам из Тукборо. Девочек учили шитью и огородничеству. Кроме того, всем желающим преподавали грамоту: Туки в этом смысле были куда вольнодумнее прочих хоббитов и ничего дурного в умении читать и писать не видели. (Поговаривали даже, что основатель их рода знался с эльфами). Ну, а науку готовки все хоббиты и так впитывали сызмальства: уж что-что, а порадовать себя и близких вкусной и сытной трапезой умел всякий хоббит, нашлись бы продукты. Итак, Хлодвиг и Эмеральда почти перестали видеться: днём у каждого были свои заботы, и уставали они так, что и не помышляли отправиться среди ночи на «тренировку». Но тем радостнее было, когда всё-таки удавалось встретиться! Эмеральда посерьёзнела, стала больше похожа на домовитую хоббитянку, и оттого казалась Хлодвигу ещё старше, чем была. — Сироты взрослеют быстрее, — заметила она как-то за обедом. — Ты вот чувствуешь себя взрослым? «Да разве ж семнадцать — возраст?» — удивился вопросу Хлодвиг. По справедливости-то, хоббиты и в двадцать считались сущими несмышлёнышами, а уж говорить о приличествующей взрослым надёжности и солидности и вовсе раньше пятидесяти не приходилось. Но Хлодвигу отчего-то не хотелось признаваться Эмеральде, что он не считает себя большим самостоятельным хоббитом, поэтому он важно покивал. Эмеральда рассмеялась, и тут Хлодвиг как будто впервые заметил, что она красива. На подбородке у неё была ямочка, круглые щёчки походили на наливные яблочки, ярко-зелёные глаза лучились, а золотистые кудри напоминали древесные стружки на полу отцовской мастерской, а значит, дни счастья. Год спустя Эмеральда покинула Смиалы и обосновалась в Приречье, устроилась подавальщицей в «Зелёный дракон» и почти каждый день писала письма о том, как здорово жить своей головой. Хлодвиг хотел последовать за нею, но сам тан Изумбрас сказал: — Ты, мистер Андерхилл, парень толковый, наставники тебя хвалят, да и родительский дом ждёт тебя в Приречье. А всё-таки негоже, чтоб восемнадцатилетний хоббит жил без призора. Погоди хотя бы до двадцати одного, а там, глядишь, можешь и в Тукборо остаться: найдётся для тебя и нора, и работа. А приречьинское жильё продать можно. Не покориться воле тана было невозможно, да и его расположение польстило Хлодвигу. «Но как ужасно ждать три года! — подумал он и сам себе удивился: — А чего ужасного-то?» Вскоре Хлодвиг понял, что полюбил Эмеральду. Её золотые локоны, изумрудные глаза и звонкий смех, волшебные сказки и рассудительные речи, мечтательность и деловитость, — как же ему не хватало этого после отъезда Эмеральды! Без неё Хлодвиг словно осиротел заново. «Хочу прожить с нею всю жизнь и никогда не расставаться», — решил он и, пусть редкий хоббит женился раньше сорока, положил себе по возвращении в Приречье первым делом попросить её руки. В течение трёх лет они переписывались, правда, не так часто, как поначалу, а иногда и виделись. Когда Хлодвиг захаживал со своим учителем из Тукборо в «Зелёный дракон», Эмеральда обязательно ставила ему пинту «за счёт заведения», садилась напротив, расспрашивала о его делах и рассказывала о своих. Впрочем, дела у хоббитов всегда были одни и те же, разговор о них быстро наскучивал, и Хлодвиг с Эмеральдой погружались в воспоминания о жизни в Смиалах да мечтания о подвигах и чудесных странствиях. Но по-настоящему в поход, конечно, не собирались. Эмеральда не могла бросить работу, а Хлодвиг весь ушёл в столярное дело, чтобы, когда придёт срок, составить ей достойную партию. Мечты, пусть и приятные, остались в детстве, молодые хоббиты всё больше заботились о делах насущных. Наконец, Хлодвигу исполнился двадцать один год, и на следующий же день он собрал свои немногочисленные пожитки, попрощался с учителями и товарищами и навсегда покинул Тукборо.***
На Приречье опускался тёплый весенний вечер. Алые лучи заходящего солнца струились по тропинкам, холмам и крышам амбаров, плескались на дрожащей Реке, высекали из деревьев длинные чёрные тени. Огород перед родовой норой Андерхиллов порос свежей сорной травой, краска с круглой двери облупилась, окна, снаружи кем-то отмытые, изнутри были покрыты толстым слоем пыли. Хлодвиг замер на пороге, не решаясь вставить в замок ключ, который хранил при себе все годы в Тукборо. Почувствовал на затылке чей-то подозрительный взгляд и обернулся. За оградкой дома через дорогу стоял, опершись о лопату, старый хоббит. — Добрый вечер, мистер Сэндиман. — Никак ты сын Виллибада? — прищурился сосед и расплылся в улыбке. — Хлодвиг, да? Давненько тебя видно не было. А вырос-то! В короткие наезды из Тукборо у Хлодвига была возможность проверить свой дом, но он чувствовал, что вид заброшенной норы привёдет его в уныние, и предпочитал сидеть с Эмеральдой в «Зелёном драконе». — А говорили, ты осел в Тукборо, — продолжал мистер Сэндиман. — Надолго к нам-то? — Думаю, я теперь отсюда никуда не уеду, — улыбнулся Хлодвиг в ответ, и, он сам не знал, почему, улыбка вышла грустной. — И правильно! В Тукборо-то, слышно, народ дурной: что ни хоббит там, то приключений ищет. Хлодвиг хотел было сказать, что в Тукборо такие же добропорядочные хоббиты, как и в Приречье, а не какие-нибудь легкомысленные пловцы вроде Брендибаков из-за Брендивина, но решил, что не стоит спорить со стариком. — Добрый вечер, — повторил он и вставил ключ в замок. Открыть не удалось: замок изрядно проржавел, — и пришлось просить у мистера Сэндимана ломик. Нора Андерхиллов была небольшой. Войдя внутрь, Хлодвиг оказался в коротком коридоре с тремя дверями по обе стороны: справа — отцовская мастерская, кухня и кладовая, слева — умывальная, спальня и гостиная. Под ногами похрустывали песчинки, поскрипывали доски, по углам лепилась паутина. Хлодвиг зажёг лампу под потолком и прошёл в конец коридора, где висела на стене накрытая полотенцем картина. Сдёрнул полотенце и чихнул от осевшей на нём пыли. Взглянул на портрет, изображавший родителей. У мистера Виллибада Андерхилла были толстые красные щёки, густые каштановые волосы и карие глаза, а миссис Андерхилл была светловолосой и голубоглазой. Внешне Хлодвиг пошёл в отца, только длинный острый нос ему достался от матери. С минуту он смотрел на портрет. Папа выглядел серьёзно и чуть-чуть торжественно, мама беззаботно улыбалась. Улыбнулся и Хлодвиг, и на приподнятый краешек губы скатилась слезинка. Он машинально облизнулся. Солоно. Первым делом Хлодвиг распахнул все окна настежь. Отыскал тряпки и веник и принялся очищать нору от пыли и паутины. Натаскал воды из реки и хорошенько вымыл пол и окна. К этому времени совсем стемнело. Хлодвиг устал и проголодался, но перед едой пришлось ещё немного поработать — продуть каминную трубу, развести огонь, да вскипятить чаю и соорудить ужин из захваченных в дорогу припасов — сушёных грибов, колбасок и чёрствых булочек. После еды он вышел с трубочкой во двор. Отец любил вечером покурить на скамейке, да она куда-то делась: может, дерево сгнило под дождями, а может, её утащил в своё хозяйство какой-нибудь соседушка. Хлодвиг затянулся и выпустил в небо колечко дыма. Ветер понёс его за Реку, где в темноте возвышался над Хоббитоном большой Холм — отличное место для норы. Даже слишком отличное: если уж там строить, то на века, и денег не жалеть, а все самые зажиточные семейства Шира и так на плохое жильё не жаловались. «Завтра, — сказал себе Хлодвиг. — Как только приведу нору в порядок, пойду к Эмеральде и позову её замуж… И будем жить здесь, как папа с мамой. Завтра. Завтра я буду счастлив».***
Но ни завтра, ни послезавтра признаться Эмеральде в своих чувствах у Хлодвига не получилось. Сперва оказалось, что снова сделать нору жилой не так-то просто, а потом — что на это нужны деньги. Работы у Хлодвига образовался непочатый край: отремонтировать запустевшую родовую нору, привести в порядок несколько лет кряду зараставший сорняками огород и дать местным понять, что в Приречье новый столяр, не хуже, чем погибший на Зелёных Полях мистер Виллибад Андерхилл. Дела поначалу шли ни шатко, ни валко, а когда через два года Хлодвиг почувствовал, что, как говорится, встал на ноги, оказалось, что Эмеральда любит поболтать с Фалько Диггерсом, сыном трактирщика, который частенько ездил аж в Бри за тамошним пивом и соловьём разливался о своих странствиях. Хлодвиг не бедствовал, но всё же был не так богат, как хозяева «Зелёного дракона», и, уж конечно, не был путешественником. Он боялся, что Эмеральда не выберет его, а потому молчал. «Тут уж мне либо отправиться за тридевять земель и вернуться героем, подобным Сигобальду, либо ещё подкопить деньжат, чтоб сравняться с трактирщиком», — рассудил Хлодвиг и продолжил жить, как жилось. Жилось, правду сказать, неплохо. Заказы на резные столы, стулья, двери и оконные рамы приходили со всего Шира: от Большого Дэлвинга до посёлков за Лесным Чертогом, и даже один раз из Лонг Клива. Эмеральда по-прежнему была мила с Хлодвигом, как, впрочем, и со всеми завсегдатаями трактира, а иной раз приходила в гости. Говорила, что хозяин посылает её покупать излишки с огородов жителей Приречья, но Хлодвигу хотелось думать, что это лишь предлог, чтобы пообщаться с ним наедине. Приезжал погостить и Понто Йейл с парой других приятелей по Смиалам. Былые горести давно забылись, боль утраты уступила место в их сердцах светлой памяти, и на таких сборищах друзья обсуждали, в основном, как весело было жить вместе под одной крышей. У Хлодвига даже начало расти приличествующее всем уважаемым хоббитам брюшко. Словом, он вёл самую, что ни на есть, обычную и добропорядочную жизнь, и лишь боязнь, что он так и не сможет жениться на Эмеральде, омрачала её. За всеми этими заботами со дня переезда в Приречье незаметно минуло шесть лет.
