moonlight sunshine

Из своего — единственного чистого в целом зале — угла у окна Лоррен выразительно смотрит на мажордома, и тот с виноватым поклоном отводит глаза. Стадия подносов с бокалами давно миновала, выносят бутылки с откупоренным горлом — прямо из подвалов, и вино вряд ли успели разбавить по пути. Бутылок много. Из еды на столе только фрукты и хлеб — принц ничего не ест, от вида еды его мутит. От вина — нет. Лоррен обводит взглядом оставшихся за столом. Их заметно меньше, чем было, когда все начиналось. Некоторых выбравшихся наружу Лоррен видит со своего места: одного мучительно выворачивает на лужайке перед кустами акации, второй, так и не добравшись до травы, упал поперек дорожки, третий отливает с верхней ступени лестницы, шатаясь так, что рискует пересчитать все остальные. Слуги не успевают вовремя сопроводить не выдержавших накала этого веселья гостей в свои покои. Из-за приоткрытой двери в соседний зал раздаются чьи-то болезненные стоны. Лоррен надеется, что там все по согласию, а впрочем, плевать и на это — ведь в результате никто не понесет. Полчаса назад он распорядился поставить стражу у пруда и у Большого каскада — не хватало только, чтобы кто-нибудь из этих кукол утонул. Или заблевал воду. — Ты превращаешься в сварливую жену, — не поворачиваясь в его сторону, бросает Филипп. Он сидит слишком далеко, окруженный своей пестрой свитой. Мельтешение шелка, кружев и парчи, блеск побрякушек, искристые блики на хрустале, череда смазливых свеженьких лиц, не отличимых друг от друга. Лоррен не может разглядеть, кто именно склоняется к плечу Филиппа, наполняя его опустевший бокал, чья тонкая рука в кольцах кладет ему в рот дольку апельсина, кто украшает цветами из розария его волосы, кто опустился на пол у кресла и целует пальцы на подлокотнике — да если бы и мог, какая разница? Шарль, Анри, Франсуа, Гастон... — их имена Лоррен сам порой путает, он уверен, принц и подавно не вспомнит, кто именно из них и как оказался в его постели поутру. Они не то, что Лоррена беспокоит. Они не те, кто может что-то изменить. — Или в Лавальер. Что намного хуже, — делает еще один выпад Филипп, убедившись, что первый не достиг цели. Лоррен смеется, а потом молитвенно складывает руки у груди. — Дозвольте мне удалиться в монастырь, любовь моя, — характерным дрожащим голосом произносит он, судорожно вздыхает, трясет головой и узнаваемо хлопает ресницами. — Душа моя томится в плену греха и рвется из этого вертепа разврата. Выходит отлично, как всегда, Лоррен знает. Талант изображать кого угодно у него с детства и принца неизменно забавляет. Филипп искренне фыркает и жестом отстраняет кого-то, загораживающего ему обзор. Лоррен записывает очко себе на счет. Он не пропустит появление своей маркизы де Монтеспан на горизонте, а родовая колкость Лорренов поспорит с известным юмором Мортемаров в способности семейство Бурбонов развлечь. Миньоны, маленькие сладкие кролики, вторя своему принцу, хохочут — неясно чему, ни один из них не видел Лавальер лично и оценить сходство никак не может. — Разве что в женский, — отзывается Филипп с улыбкой, это первая его улыбка за сегодняшний вечер. — В мужской тебя и без меня не пустят. — Это будет моим искуплением, — покаянно поджимает губы Лоррен. — Почему ты не пьешь? — Кто-то должен здесь оставаться трезвым. — Зачем? — спрашивает Филипп. Чтобы позаботиться о тебе, придерживает ответ Лоррен. В таком состоянии принц не расположен к сентиментальности. — Чтобы полноценно насладиться страданием этих цыпляток наутро, когда Сен-Клу превратится для них в юдоль скорби и страданий. Не пожалеешь их? Некоторые из них совсем дети. — Дети? Когда мы познакомились, ты был не старше. Не припоминаю, чтобы ты был не рад попойке. Помнится, перед тобой всегда стояло два бокала, ты прикладывался к ним по очереди и пьянел последним. — Если не считать тебя, — соглашается Лоррен. Отпивая из одного, можно было незаметно спустить вино в другой, этим воспоминанием он делиться с принцем не станет. Другим вариантом было сцедить вино в хлеб — если отломить кусок побольше. Или просто сплюнуть на пол, дождавшись момента, когда принц отвернется. — Принесите шевалье кубок. Кубок, — с нажимом повторяет Филипп, заметив на подносе направляющегося к Лоррену слуги бокал. Мажордом отдает распоряжение, и через минуту перед Лорреном оказывается чудовище, вмещающее ненамного меньше бутылки анжуйского. — Выпей за меня, милый. По тону, которым произнесено обращение, ясно, что возражения вряд ли уместны, и Лоррен берет с подноса вино. — До дна, — холодно велит Филипп, только он собирается вернуть кубок слуге наполовину пустым. Принц не смотрит на него, когда вино выпито. Обводит тяжелым, как свинец, взглядом цветник вокруг себя. Лоррен знает этот взгляд. Самые умные котятки уже отпрянули и постарались затеряться за чужими спинами. — А вы все? Почему не пьете за брата короля? Пользуясь заминкой, Лоррен ускользает через дальнюю дверь в соседний зал, в другое время он бы обязательно отметил, что за парочки прячутся по углам, но сейчас не обращает внимания; переступая чьи-то раскинувшиеся на полу ноги и руки, он выходит в другое крыло и уже оттуда выбирается в сад. Два пальца в рот, небольшое усилие. Вино было хорошим, и глупость несусветная делать так, но пьянеть в его планы не входит — не сегодня, кто-то должен отвечать за то, чтобы принц не совершил ничего непоправимого. Лоррен возвращается в зал вовремя. Чьи-то заплаканные глаза, смятение, испуг — у новичков, завсегдатаи держатся лучше: было время для того чтобы привыкнуть — но не для того чтобы научиться правильно себя вести. Ищут взглядом помощи, но вокруг только слуги безучастно продолжают разливать вино. — Кто вы такие? Почему вы здесь? Что на вас за дешевые тряпки? — Ваше высочество... — выступает вперед Лоррен, но Филипп останавливает его жестом. Глаза у принца почти черные, невидящие. Губы сжаты добела, ноздри подрагивают от гнева. Исполненный льда голос неприятно тих. — Я хочу знать, кто эти люди. Что они делают рядом со мной? Что их тут держит? Деньги? Но у меня их нет. На что вы все рассчитываете? На то, что меня можно купить свежим телом? Я похож на дешевую шлюху, которую... Он осекается каким-то внутренним осознанием, и черты искажаются, как от удара поддых. — Нет, — говорит Лоррен. — Похож, — кивает Филипп сам себе. — Нет. — Король содержит меня — на ту сумму, какую считает нужной. Это моя цена для него. Он решает, сколько мне тратить: на туфли, пудру, чулки и нижнее белье. Я значусь строкой его расходов между карликами для Марии-Терезии и новыми корсетами Монтеспан. — Это не так, и вы знаете. Но Филипп его не слышит. — Убирайтесь все. На вас у короля денег не будет. Лоррен кивает, и стайка миньонов россыпью, пошатываясь и разве что не наперегонки, бросается к дверям. — Филипп, — окликает он. — Почему я здесь? Где мои солдаты? — поворачивается он. — Где люди, которые шли за мной в бой? Без денег и без расчета. Где те, кто закрывал меня собой с риском потерять жизнь и без надежды получить за это плату? Они верили в меня, а я? — Вы сделали все, что должны были, ваше высочество, — подходит ближе Лоррен. — Я ничего не сделал для них. Ничего не смог им дать. Розы в шелковых волосах Филиппа создают какой-то болезненный контраст с отчаянием на его лице. — Я мог не послушать его тогда. Мог сделать хотя бы это. Прийти с благодарностью. Навестить в домах и лазаретах. Сказать, как ценил и ценю, как все это дорого стоит. Его идеально нанесенные пудра и румяна не могут скрыть выражение муки, глаза наполняются слезами. — Филипп, пожалуйста... — просит Лоррен, сам не понимая, о чем. Филиппа хочется обнять, прижать к себе, но он не позволит — не теперь, Лоррен знает. Когда Филипп поднимает на него влажный взгляд, что-то обрывается внутри, его боль острым концом вонзается и в Лоррена, вливается в его грудь через глаза. — Я должен их увидеть. Прямо сейчас. Слишком решительным шагом для человека, который столько выпил, он направляется к выходу, так что Лоррен не успевает даже перехватить его за рукав, и следует, отставая на шаг, за его плечом. — Сейчас ночь, Филипп. — Никакое время не поздно для того, чтобы исполнить долг. Я был в ответе за них — и я их бросил. — Где ты собираешься искать их сейчас? Они вернулись домой: в Париж, в Руан, в Бурже, в свои деревни, они рассеялись по стране. Он вынужден нелепо подскакивать и забегать вперед, чтобы заставить себя слушать, но слова не меняют ничего. Они спускаются по парадной лестнице во двор и поворачивают налево — к конюшням, как понимает Лоррен. — Я знаю одно место, где найду хоть кого-нибудь из тех, кто со мной воевал. — Что? — останавливается Лоррен. — Ты ведь это не всерьез?.. Ты не собираешься... Остановка лишает его и форы, которую он получил. Филипп оказывается далеко впереди, так что его снова приходится догонять. — Я поеду туда не к нему. Он меня даже не увидит. — Ты устал, тебе надо выспаться. Давай дождемся утра, и тогда... Он хватает его за плечо, но предупреждающий жест Филиппа заставляет его убрать руку. Принц натянут как струна и трогать его так не стоит. — Ты не нужен мне там, оставь, — через плечо бросает ему Филипп. — Со мной все будет в порядке, поверь. Вернись во дворец. Ложись, выспись, — он оборачивается, слегка поморщившись, предлагает: — Можешь извиниться за меня там... перед ними. В сущности, они ни в чем не виноваты. — Ты не можешь туда поехать к солдатам. — Почему? — наклоняет голову принц. — Война закончилась, Филипп. И теперь у каждого из твоих солдат своя жизнь. — Война никогда не заканчивается. Но ты вряд ли это поймешь, а я не смогу объяснить. — Ты не можешь ехать туда, они тебя не ждут. — Откуда тебе знать? Тебя там с нами не было. — Ты не можешь туда поехать вот так, — теряет выдержку Лоррен. — Как? — спрашивает Филипп. — На тебе платье! И пудра, и на губах остатки помады, и приличный слой румян на щеках. Запах лаванды и розмарина на шее, и в женской прическе с локонами цветы. — И что? — говорит Филипп, испытующе наклонив голову. — Ты немного перебрал лишнего и порешь горячку... — И что? — тихо повторяет Филипп, и глаза его сужаются в нехороший прищур. — Что это меняет во мне? — Для меня — ничего. — А для них? Разве платье сделает меня кем-то другим? Разве оно отменяет то, что было? Как я вел их в атаку? Как делил с ними пищу в лагере? Каким был на поле и во время передышек? — Нет, — отвечает Лоррен. — Разве платье перечеркнет военное братство? Разве оно помешает им меня признать? — Нет, — повторяет Лоррен и берет его за руку. Ладонь у принца горячая и сухая, пальцы его недвижны и не сжимаются в ответ на касание. Он словно теряет стержень, медленно опускает плечи, его напряжение ощутимо исчезает, а взгляд из вызывающего становится растерянным и очень детским. Лоррен не любит, когда Филипп такой. — Они ведь примут меня любым, так? — почти шепотом спрашивает принц. — Каким бы я ни был, я их боевой командир. — Конечно, — кивает Лоррен, отводя глаза, и тянет его дальше по дорожке. — Пойдем. — Куда? — На конюшню. Я подержу тебе подол и стремя, пока ты будешь садиться. У конюха выйдет хуже. Разом утратив решимость и напор, Филипп послушно идет за ним, как смирная кобылка на поводу, и только спустя несколько минут мягко высвобождает руку. У него широкая грудная клетка, самый тугой корсет не сделает талию женской, на каблуках он на четверть головы выше, а пьяная походка его тверже, чем у Лоррена, когда тот трезв, и если бы Лоррен решился укрыть его обнаженные плечи своим камзолом от свежего ночного ветра — а ему хочется — выяснилось бы, что его камзол Филиппу узковат, и все же Лоррен не может избавиться от ощущения болезненной хрупкости и изящества во всем облике принца. Он берет его под локоть так бережно, как не держал в жизни ни одну женщину, перехватывает за талию, словно принц может подвернуть ногу, споткнуться или даже упасть, наступив на юбку, — зная, что под самым изысканным платьем у Филиппа всегда мужские штаны. Филипп не отстраняется — как будто просто не замечает его рядом. Они проходят мимо конюшен молча, и ни один из них не начинает прежний разговор. Принц бредет наугад, переходя с аллеи на аллею, не задерживаясь ни в розарии, ни у фонтана, где до сих пор несет дежурство ночная стража, и Лоррен беспрекословно следует его выбору пути. На дорожках парка хватает скамеек, но Филипп останавливается только у старой лиственницы с низкими сучьями, садится на полого выгнутую ветвь, а Лоррену остается только прислониться к стволу. — Мы любили это когда-то давно — лазать по деревьям. Он сам меня приучил. Нам строжайше воспрещали, но при любой возможности мы бежали в сад... Однажды я упал с довольно высокой ветки, порвал штаны и рассадил локоть. Я увидел испуг в его глазах и умолял не выдавать меня, не звать на помощь, ведь рана была не сильной, а одежду нянька зашила бы без хлопот. Но он все равно закричал, и все сбежались. Испугалась мать, получили нагоняй няньки и воспитатели, и я целый год после этого гулял под жестоким надзором, тогда как он продолжал пользоваться свободой. — Это было в детстве, Филипп. Он сделал все правильно. И он тоже был ребенком. — Он отнимает у меня все. Дает — а потом отнимает. Жену. Войну. Армию. Война — единственное, что я умею по-настоящему. Он больше не отпустит меня воевать, я знаю. — Он боится тебя потерять. На траве лежит ночная роса, и подол платья Филиппа темный от влаги, а туфли наверняка промокли до чулок. Лоррен все же снимает камзол и накидывает ему на плечи. — Пойдем домой? — Домой? — удивленно переспрашивает принц и поднимает голову. — У меня есть дом? — Разве Сен-Клу тебе не дом? — Он подарил мне Сен-Клу, что мешает ему завтра его забрать снова? Как все, что он у меня забирает. — Он не сделает этого, и ты это точно знаешь. Он любит тебя. — Возможно. Но от его любви... — Жарко? — усмехается Лоррен. — Тяжко, — подумав, не поддерживает шуточный тон Филипп. — Она делает меня нищим. На теле моей жены оставались следы его страсти. На бумагах моей победы значится его имя. На медалях моих солдат его профиль. У меня нет ничего своего, личного. Только то, что он по-королевски соизволил мне даровать. — Никого? А я? — Лоррен опускается перед ним на землю, наплевав на росу. — Невелико приобретение, зато целиком твое — и только. Что с того, что кроме тебя, больше никому и не надо. — Не кокетничай, — слабо и недолго улыбается Филипп, но лед в его глазах тает. Он кладет ладонь Лоррену на щеку, уже серьезно глядя, склоняется к нему, и Лоррен вытаскивает из его прически запутавшийся в локонах лепесток. — Он отнимал и тебя. — Но вернул. — Поломанным, — говорит Филипп, и этот укол неожидан, поэтому Лоррен его пропускает. — В том, что я совершил... ошибку, — дрогнувшим голосом начинает он, — виноват не король, а я сам. И то, что со мной случилось, можно считать поломкой, а можно... Ты тоже вернулся с войны другим, но для меня это было... как платье, которое ничего не меняет в сути. Я по-прежнему... Рука Филиппа ложится на его губы, не давая продолжить. — Я тоже, — говорит он. — Но теперь я еще больше за тебя боюсь. — Боящийся не совершенен в любви, — цитирует Лоррен сквозь его пальцы. Он облизывает их один за другим, и почти слышит, как пластины корсета трещат от глубокого дыхания Филиппа. — Пойдем, — просит Лоррен, но принц качает головой и скидывает камзол на землю. — Прямо здесь. — Холодно и мокро. — Вот именно, — улыбается Филипп, и глаза его выглядят пьяными куда больше, чем тогда, в зале. Лоррен охает и мгновенно загорается, когда под многочисленными юбками не обнаруживает ничего, кроме подвязок и чулок, а Филипп, задыхаясь, смеется. Лоррен подхватывает его под коленями, складывает почти пополам. Тренированное тело принца податливо и гибко, он раскрывается ему и терпеливо ждет, пока Лоррен, сплюнув в ладонь, наспех пытается его подготовить. Поддаваясь своему горячечному желанию, он торопится и входит слишком быстро, так что Филипп заметно кривится, но желания это не гасит ни у кого. Помада на губах принца пахнет мятой, Лоррен кусает их до первой капли крови, зная, что к утру они окажутся непристойно распухшими, но этого-то ему и надо. Он ставит на Филиппе метки как доказательства своей любви везде, куда может дотянуться. Платье разорвано по шву, обнаженная грудь в тусклом лунном свете выглядит неестественно бледной. Лоррен целует и лижет темные соски, и Филипп давится стоном. Его влажные от росы волосы выбились из плена шпилек, выпавшие розы с лепестками рассыпались нимбом вокруг головы. Он кажется Лоррену таким чистым — и одновременно сводяще с ума порочным. Он заставляет Лоррена терять голову — тем, как отдается ему: по-женски жертвенно, целиком, без остатка, и тем, как жадно требователен в ласках. Его принц — вечно ускользающая иллюзия, стремительно крутящийся калейдоскоп, в котором никогда не повторяются узоры. — Где бы я ни оказался, даже если очень далеко, я твой, — шепчет Лоррен ему в шею под ухом. — Обещай, что всегда об этом будешь помнить. — Буду, — в полузабытьи кивает Филипп, и на мгновение Лоррену кажется, что тот ответил эхом, не понимая смысла сказанного. Но затем принц открывает глаза и сосредоточенно смотрит на него, пытается подобрать слова. — Не говори, — закрывает ему рот ладонью Лоррен. — Все, что мне надо, я знаю и так.