moonlight sunshine

— Я подобрал для тебя одежду к завт... кхм, к обеду, — поправляется Лоррен. Слуги деловито втаскивают в спальню и расставляют в ряд вдоль кровати манекены, увешанные ворохом красивого тряпья: камзолы, ленты, кюлоты, рубашки, жабо... Лоррен делает им знак поживее удаляться. — Что выберешь: лазоревое с золотом или пурпурное с серебром? Филипп равнодушно приподнимает с постели растрепанную голову и снова откидывается на подушку. — На твой взгляд, я непременно должен походить на попугая? — в потолок спрашивает он. — На райскую птицу, на мой взгляд, любовь моя, — отвечает Лоррен. — Не хочешь яркое, взгляни на другие. Темно-синий с белым — пойдет к твоим небесным глазам, молочный с отделкой из зеленой тафты — подчеркнет белизну кожи... Не нравится?.. Хорошо, сейчас их унесут обратно, и я попытаюсь еще. — Не стоит, — принц не удостаивает наряды на манекенах даже мимолетным взглядом. — Я буду в том же, что и вчера. — Но, радость моя, вчера ты так и не поднимался с постели. — Да, — кивает Филипп. — И сегодня не намерен. Лоррен закрывает за слугами двери плотнее и, вернувшись к постели, садится на край. — Ты как-то сказал, что тебе нечего надеть... и обуть и... вообще. Воспаленные веки Филиппа полуприкрыты, щеки совсем запали, и сердце Лоррена трогает щемящая тоска. — И я подумал... Принц нехотя поворачивает к нему голову и тут же болезненно щурится на свет, прикрывает тыльной стороной ладони глаза. — Закрой ставни, — морщится он. Лоррен сдвигает створки не плотно, оставляя небольшую щель, чтобы не погружать комнату в полную темноту. Что-то страшит его в этих сумерках посреди солнечного осеннего дня. Он уговаривает себя, что принц встанет к вечеру. Ночью — сентябрьские ночи темны, и можно что-нибудь придумать, чтобы его увлечь. Только не фейерверки. — Я подумал, — продолжает он снова, — о том, что прислали из Версаля... Филипп отрывисто и неприятно смеется. Звук выходит хриплый, каркающий. Ему стоит поесть, думает Лоррен. — Ты мог бы просто взглянуть. Там рулоны шелка и бархата, и сукно на осенние холода, и батист, и кружево... И если бы ты выбрал что-нибудь, Барайон — помнишь его? королевский портной — уже неделю гостит у нас проездом из Парижа в Версаль и мог бы сшить тебе что-нибудь новое. Заметив движение принца, Лоррен поднимает руки, предупреждая возможные возражения. — Не хочешь хлопот с мерками? Хорошо. Могу избавить тебя от них, — он сдвигается ближе к Филиппу, дергает завязки горловины его сорочки, раздвигает края, осторожно ведет пальцем по груди, — я все еще помню твои размеры наизусть. Принц молчит. Лоррен предпочел бы, чтобы Филипп досадливо спихнул его руку, или шутливо шлепнул по тыльной стороне ладони, или вдохнул чуть глубже, чем обычно, замер и посмотрел бы на него дрогнувшим взглядом, но ничего из этого не происходит — совсем. Словно принц не чувствует его прикосновения. — Тебе даже не обязательно вставать и идти смотреть самому. Хотя я бы на твоем месте сходил. Но если нет желания, я велю отрезать от всех рулонов образцы и принесу их тебе сюда. Филипп качает головой. — Ладно — не надо. Я выберу за тебя сам. Когда-то ты мне доверял. — Когда-то доверял, — отстраненно соглашается Филипп так, словно говорит о другом. Он никогда не забудет и никогда по-настоящему его не простит, в который раз понимает Лоррен. Филипп накрывает ладонью его кисть, пресекая ласку. Пальцы у него сухие и холодные на кончиках. Его стоило бы укрыть одеялом. — Не трогай ничего, привезенного из Версаля. Я не приму ни одного подарка от его величества до тех пор, пока не буду точно знать, чего он хочет взамен. — Ты не допускаешь мысли о том, что он может быть бескорыстен? — "Бескорыстен" — мой брат? Скажи, что ты шутишь. — В знак примирения? В доказательство своей благосклонности? Любви? Лоррен старается говорить непринужденно. — Любви? — Филипп сначала невольно приподнимается на локоть, а потом и садится в постели, поджав под себя ноги. — Когда любовь перечеркивала для короля выгоду? Любовь к Генриетте не остановила его перед тем, чтобы больной отправить её в Англию, когда того потребовали его интересы. Любовь к Монтеспан не отменила для нее визита к Касселю, присутствие которого в Версале показалось Луи необходимым. Любовь ко мне никогда не мешала ему использовать меня по своей прихоти. Щеки Филиппа заметно розовеют, взгляд теряет безучастность, он злится, и эта злость нравится Лоррену больше вялой апатии последних дней. — Но он еще ничего не потребовал. Только прислал то, что могло бы тебя порадовать в нынешнем состоянии. Филипп наклоняет голову и ядовито поджимает губы. — Не слишком ли хорошо он осведомлен о моем нынешнем состоянии для того, кто находится за несколько миль отсюда? — Кто бы мог о нем поведать королю из тех десятков людей, что имели счастье пообщаться с вами в последнее время, ваше высочество? — отвечает ему любезностью Лоррен. — Теряюсь в догадках. — Нам определенно нужен свой Маршаль. За неимением средств на другие способы развлечения для наших гостей, мы могли бы их пытать. По меньшей мере, это было бы ново. — Ну, если мой сиятельный брат был так милостив, что предоставил в мое распоряжение своего лучшего портного, возможно, он не откажет мне еще в одной любезности и одолжит в Сен-Клу Фабьена Маршаля собственной персоной? На неделю-другую. — Он славный парень, — криво усмехается Лоррен. — Я знавал его в деле. Филипп осекается, мгновенно остывая. Но крылья его носа выгнуты сердитым извивом, и тень участия, мелькнувшая в глазах, исчезает без следа так быстро, что не успевает смягчить холодной ожесточенности в чертах. И все же каждая вспышка раздражения в свой адрес Лоррену стократ ценнее ровной милости, оказываемой Филиппом другим. И все же обиды и изливаемая на него желчь Лоррену желаннее безразличия и пугающего опустошения, которые он в последнее время все чаще наблюдает. Слишком напоминает ему тихий сумрак спальни в Сен-Клу ледяной покой другой, версальской, спальни — полной увядающих цветов, — из которой они сбежали сюда вдвоем. — А что: ваши конные прогулки, шевалье, — все так же вас бодрят? — хрипловато и колко спрашивает Филипп. Лоррен не отводит взгляда. Этого разговора он ждал. Но то, что он его предвидел, что просчитывал варианты ответов, что репетировал объяснения и роли, не означает того, что он к нему идеально готов. Есть темы, которые лучше не трогать, есть разговоры, которые лучше не заводить, — и втайне он надеялся, что принц это тоже понимает. — Все так же, — просто подтверждает он. Филипп прикусывает губу, как от боли, качает головой — с усталостью и горечью в глазах, со странным, нелогичным разочарованием, словно каждый шаг Лоррена не был ему давно известен. Но понимать по умолчанию и слышать — разные вещи. В положениях, которые невозможно изменить, есть слова, которые не стоит озвучивать, и Лоррену, как никому другому, это ясно. — Ты говорил, что ты мой, — тихо напоминает принц. Лоррен любит и ненавидит его хорошую память. — Это так. Этого ничто не изменит. — Ты говорил, что я могу тебе доверять. — Можешь. Тебя я не предавал никогда. — Но я это он, — повышает голос Филипп. — Как он — это Франция. Мы с ним не разделимы. — Я знаю, — кивает Лоррен. — Теперь знаю. — Ты говорил, что будешь на моей стороне — только на моей. Всегда. Но ты это он, не произносит Лоррен вслух, как он — это Франция, ты же сам это только что сказал. Но Лоррен это повторять не будет. В спорах, которые невозможно выиграть, есть аргументы, которые опасно возвращать. — Находясь между молотом и наковальней, — говорит он, — даже на одной из сторон, сложно не соприкоснуться с другой. Как бы сильно ни хотелось. Филипп молчит, глядя на него с трудноразличимым выражением. Солнечный луч, проникающий в комнату сквозь оставленную в ставнях щель, часовой стрелкой переползает по кровати от изголовья к изножию. В полосе света плавают мельчайшие пылинки. — Там, в тюрьме, — продолжает Лоррен, — король сказал мне, что его брат достоин лучшего. И я с ним полностью согласился. Он умолчал лишь о том, что, окажись я хоть на йоту лучше, чем есть, он бы меня рядом со своим братом не потерпел. А я в ответ умолчал о том, что будь я хоть на йоту достойнее, его брат и сам бы меня рядом с собой не вынес. — Что это значит? — помолчав, спрашивает Филипп. — Что ты это он, конечно же, — едко поясняет Лоррен. — Что вы слишком братья. — Полагаешь, мое самолюбие не страдает только в сопоставлении с ничтожеством? — Полагаю, стань я кладезем добродетелей, ты не выдержал бы со мной и часа. Ты знаешь обо мне все, что я знаю о себе сам, и только поэтому я все еще здесь. В полумраке за чертой света Филипп выглядит изможденным и уязвимым. Худоба остро очертила его скулы, на контрасте с темными кругами вокруг глаз кожа кажется бледнее, чем от белил. Ему надо поесть, снова навязчиво думает Лоррен. В этой незащищенности принца временами — мнимой или настоящей? — есть скрытая сила, которой Лоррен противиться не может. Хочет он того или нет, принц имеет над ним необъяснимую власть, которая и не снилась королю. Ему хочется Филиппа обнять, приласкать, успокоить, ему хочется уложить его себе на колени, поворачивать его лицо к себе за подбородок, отводить локоны в сторону, кормить его с руки, гладить, целовать... Лоррен бьет его наотмашь левой: не сильно, но хлестко. Удар смазанный, но ладонь все равно обжигает. Пряди черных волос разлетаются в стороны, как брызги. Когда Филипп убирает руку ото рта и поднимает на Лоррена взгляд, на подушечках его пальцев алое — это не Лоррен, не только Лоррен: трещина в углу губ кровила и до того. Филипп сам сдвигается к нему ближе, привстает на коленях; толкаясь локтями, стаскивает с себя бесконечно длинную сорочку через верх. Лоррен ему не помогает, только проводит ладонями по открывшейся взгляду груди. От его прикосновения живот у Филиппа пожимается, ребра заметно вздымаются и опадают. — Ничтожеством меня не называл даже король, — куда-то в складки батиста сообщает Лоррен. Рядом с обнаженным принцем он полностью одет, а в спальне прохладно. Кожа Филиппа покрывается мурашками, правая щека расцвечена бордовым пятном с явственным контуром пятерни, глаза нездорово блестят. Вторая пощечина зажгла бы огонь в его крови еще сильнее, Лоррен знает, но есть дороги, которые ведут в тупик, и он ими никогда не ходит. — Я знаю о тебе больше, — говорит Филипп, сползая с кровати на пол. — Знаю о тебе то, чего ты сам о себе не знаешь, — только поэтому ты все еще здесь. Лоррен больше любит брать его лицом к лицу, ему нравится смотреть, как Филипп отдается. Но и так, как теперь, тоже неплохо. Филипп небрежно перекидывает волосы на одну сторону, открывая — подставляя Лоррену — шею и плечи с прежними отметинами, вытягивает руки вперед на постели, сплетает пальцы в замок, в полутьме его голое тело сияет сливочной белизной. Лоррен кидает на пол подушку — только себе под ноги, колени Филиппа расставлены слишком широко, чтобы на ней поместиться, — наклоняясь, целует его между лопаток, оглаживает по бокам и бедрам, как норовистую лошадь: по-хозяйски тяжело, пригибающе. Ждет, пока Филипп не начнет под его руками дрожать. Он может заставить его умолять, но сейчас не станет: не тот момент. И без того принц скоро теряет выдержку и, забываясь в неровной скачке, шипит, ругается и просительно шепчет — знакомое, но чужое имя. И тогда Лоррен тоже отпускает себя, движется порывисто, резко, взахлеб — почти зло. Не боясь — а может, наоборот: желая — причинить принцу боль. Филипп коротко вскрикивает и длинно сипло стонет, терзая в кулаках простыни, но ему хорошо, и пока Лоррен это умеет, он будет там же, где будет принц, — будь хоть трижды низок и не достоин. Когда все закончено, разгоряченный и утомленный, Филипп обессиленно растягивается прямо на полу, у кровати, Лоррену стоит труда затащить его обратно в постель. Он растирает ему покрасневшие коленки, чтобы не осталось синяков, дует на подсохшую ранку на губе, приглаживает растрепанные волосы. На щеке все еще заметен побледневший след, и Лоррен обводит его пальцем. — Только двум людям в целом свете я могу такое позволить, — полусонно бормочет Филипп. — Одному, — поправляет Лоррен. Филипп приоткрывает одно веко, прикинув что-то, улыбается здоровым краешком рта и кивает. — Одному, — соглашается он. — Король до такого не опускался давно. Принц называет его: Луи — каждый раз в постели после пощечины. Отличная память в любовном дурмане отказывает Филиппу, а Лоррен ему напоминать не будет. Есть вещи, которые никогда не должны выходить за пределы спален, и Лоррену, как никому, это известно — и поэтому он будет рядом. — Тебе надо поесть, — говорит он. — Принеси мне чего-нибудь сюда. Только сам, без слуг. Он качает головой. — Тебе стоит выйти к гостям. Позволь им себя увидеть, а то скоро расползутся слухи. А еще вернее — дай парадный обед. Или бал. Маскарад — мы могли бы неплохо развлечься. Разошли приглашения, вели всем явиться в лучших своих нарядах. Покажи, что ты все еще прежний... Успокой его. Ему нужно знать, что с тобой все в порядке. Поверь, — добавляет Лоррен, — не один я совершаю оздоровительные выездки из Сен-Клу. Он тянет его за руку, поднимая с подушек, принц вынужденно садится и открывает глаза. Он тяжело вздыхает, морщится, трет пальцами виски и наконец обводит взглядом манекены. — Мне нечего надеть, — капризно сообщает он. — Я взял на себя смелость... — Использовать дары короля? — Ваша прозорливость, любовь моя, меня полностью обезоруживает. — Ты несносен, — говорит Филипп. Лоррен притворно горестно опускает взгляд. — Без примерки? Оно не будет на мне сидеть. — Уверен, тебе понравится.