moonlight sunshine

Его будит неправильное октябрьское солнце. Всю неделю оно с восхода до заката заливает Сен-Клу светом и мягким августовским теплом, словно осень передумала вступать в права и время пошло вспять. Вставать не хочется. Лоррен ворочается в полусонной истоме, шарит рукой по постели в поисках Филиппа, но наталкивается только на складки ткани. Шелк холодит ладонь — половина кровати принца пуста и даже успела остыть. Жмурясь от ярких лучей, Лоррен поднимает голову. Ставни распахнуты. Он в спальне один, и ни шагов, ни звяканья приборов из-за прикрытой двери не слышно. Филипп проснулся раньше и встал без его уговоров? Натянув рубаху, Лоррен выходит — и в туалетной комнате Филиппа тоже нет, а небольшой ломберный столик в углу, служивший им последнее время местом для завтрака, не сервирован. — Его высочество велели накрыть в Белом зале, — объясняет бесшумно появившийся на пороге личный лакей принца — смазливый, довольно бойкий малый со скользящим взглядом и сомнительными рекомендациями. — Вот как? — приподнимает брови Лоррен. — Он ждет кого-то к трапезе? Белый зал находился в противоположном крыле. Небольшой и не самый помпезный, он тем не менее использовался для приема персон средней руки и обедов в кругу приближенных. — Только вас, господин шевалье, насколько я могу судить, — в небрежно-почтительном поклоне сгибается парнишка, явственно давая понять, что если не лжет, то не все договаривает. Своим присутствием в Сен-Клу он обязан Лоррену, но век благодарности всегда недолог: что среди высшей знати, что среди простолюдинов, Лоррену это давно знакомо. — Отец лжи — дьявол, Жоффре, — говорит он парню. — О да, — плут опускает глаза долу и притворно вздыхает. Но молчит. — А корыстолюбие и стяжательство — это тяжкий грех. — Воистину, ваша милость, — так же легко соглашается лакей. — Смею заметить только, что я Жозеф. Лоррен ищет глазами вчерашний камзол Филиппа, еще в Версале принц приобрел привычку носить в карманах несколько золотых луидоров — на случай, если встретит кого-либо из своих солдат на стройке. — Вещи его высочества я уже отнес в прачечную, — заметив его взгляд, с невинным видом сообщает лакей. Чертыхнувшись, Лоррен уходит за кошельком — строго говоря, тоже не совсем его собственным. — Ранним утром из Версаля курьер привез его высочеству письмо, которое его взволновало, — лакей становится разговорчивее после того, как золотой исчезает в его кармане. — Можно сказать, расстроило. — Письмо от короля? О чем? — Мне неизвестно, ваша милость. — Тогда за что я тебе заплатил? — Лоррен протягивает ладонь. — Все это я узнал бы и без тебя через несколько минут. — Его сиятельство граф де Гиш присутствовал за столом с его высочеством полчаса назад, — осторожно добавляет парень, не спеша возвращать монету. Но Лоррен невольно усмехается его ушлости: получить мзду и с Гиша, и с него — неплохо. Кто еще мог сообщить графу о письме из королевского дворца? — Но его слова принца не очень утешили. Скорее, наоборот. Еще бы. Арман не был образчиком милосердия даже в лучшие годы, а после смерти Генриетты стал порой совсем невыносим. Однако Филипп был к нему привязан, и с этим стоило считаться. Лоррен в рубашке навыпуск направляется к двери, но Жозеф не отступает в сторону с его пути, только слегка склоняет голову. — Тысяча извинений, господин шевалье. — Что еще? — Его высочество высказал пожелание, чтобы вы были... — он делает еще один поклон, — одеты к завтраку. Я пришел для того, чтобы помочь вам с облачением. Одеться к завтраку? Что-то новое. Или скорее — забытое старое. В любом случае, Лоррену нравится. Возврат прежних привычек принца не может не радовать. Помощь Жозефа кстати. Одевать Филиппа — не то же самое, что одеваться самому: то, что доставляет ему удовольствие в первом случае, обременительно во втором. Жозеф помогает ему натянуть чулки, застегивает пряжки на башмаках, выправляет манжеты из рукавов, закалывает булавкой шейный платок. Он трогает его чуть дольше необходимого, вскидывает ресницы; лукаво прищурившись, смотрит снизу вверх. У него сноровистые, приятные в прикосновении руки и красивый рот. Интересно, воспользовался ли им с утра Гиш, думает Лоррен. Сам он пас: не теперь. Может, как-нибудь потом совместит приятное с полезным. Об утренней встрече Гиша с Филиппом он предпочитает не думать. Филипп не расстроен, он в бешенстве, и это тоже Лоррена радует больше, чем беспокоит — вслед за остальными свидетельствами того, что принц на самом деле приходит в себя. Гнев вообще идет Филиппу, он делает его красоту ослепительной. Втайне Лоррен подозревает: именно желание насладиться зрелищем прекрасной ярости принца заставляет окружающих время от времени выводить его из себя. Лучше всего это получается у короля, надо отдать ему должное. Однако и возможности его несоизмеримо больше, чем у остальных. Стол накрыт идеально, завтрак — полноценный: яйца пашот, рубленые каплуны, паштет из трюфелей, яблочный пирог, печеные груши в сиропе... Время, когда Лоррен кормил его с ложки бульоном, в прошлом, и Филипп больше не похож на иссохшую жертву тяжкого недуга. Его черные волосы завиты и блестят, а кожа сияет белизной. — Доброе утро, любовь моя. Лоррен наклоняется, чтоб чмокнуть его в щеку, но Филипп раздраженно отклоняет голову, и поцелуй приходится в шею под ухом. Правее, у подбородка Лоррен замечает свежее красное пятно и усмехается про себя: кто-то пошел примитивным путем, но успеха не добился. Одежда на принце в идеальном порядке. — Худшего утра у меня в жизни не было. — Даже так? А что случилось, солнце моих очей? — Не называй меня так, — мгновенно обрывает Филипп, и пока Лоррен проходит вдоль длинного стола, кривит губы: — Разве тебе еще не доложили? — Кто? — недоуменно округляет глаза Лоррен. — О чем? На столе перед Филиппом измятый и вновь расправленный листок со сломанным сургучом — даже издалека Лоррен узнает и печать, и почерк. Солнце Франции пишет брату лично, не доверяя никому. Скомкав бумагу, Филипп перекидывает ее Лоррену на другой конец стола так, что тот едва успевает перехватить письмо над открытым соусником. Развернув, пробегает глазами. Знакомые интонации встают строка за строкой. Слишком нежное, слишком долгое и обстоятельное приветствие не предвещает ничего хорошего. То, что за ним идет короткое сухое повеление, не допускающее возражений, вполне логично и ожидаемо. Впрочем, не менее закономерны и пылкие заверения в братской любви, больше похожие на извинение, следующие в конце. Его величество в своем репертуаре. Лоррен перечитывает дважды, прежде чем откладывает листок в сторону. Филипп сидит молча, комкая вместо письма салфетку, но внутри него, как под крышкой котла, бурлит готовое взорваться варево из бессильной злости и отчаяния. Играть роль повара, снимающего эту крышку, Лоррену не впервой. — Пфальц, — смакуя, произносит он. Лицо Филиппа искажается страданием, как от зубной боли. — Шарлотта-Елизавета, — с отвращением кивает он. — Елизавета-Шарлотта, — сверившись с письмом, поправляет его Лоррен. — Какая разница? Разве что-то хорошее может быть названо так? — В общем, да, — соглашается Лоррен, — но это-то и неплохо. — Что? — поворачивается к нему Филипп, не веря себе. — Ты сказал: неплохо? — Ну, пусть будет: славно. Филипп поднимается с места, швыряя истерзанную салфетку на стол. — Он торгует мной, как девкой! — взрывается он. — Продает место в моей спальне черт знает кому без моего ведома! Он не спрашивает моего согласия, — просто ставит перед фактом. И ты находишь это славным? Место Генриетты в моей постели не успело остыть, а он уже подкладывает мне туда кого-то еще. Это низко! — Место Генриетты в твоей постели? — уточняет Лоррен. — Я образно, — раздраженно бросает Филипп. — Он прислал ее портрет, как тебе это нравится? — Шарлотты-Елизаветы? — Елизаветы-Шарлотты. Из Пфальца. Принц делает ему знак следовать за собой и быстрыми шагами выходит за дверь, не оборачиваясь. Они проходят анфиладу залов в солнечных пятнах. Потрет оказывается в кабинете — на треножнике, завешенный полупрозрачной тафтой. Филипп сдергивает ткань резким движением, слышится треск ниток, и Лоррен на пару мгновений замирает перед изображением в молчании. Потом подходит ближе, рассматривая детали, отступает влево, вправо — чтоб избежать бликов света. — Она, хм... своеобразная, — находится он. — Она чудовищна, — шепчет за его спиной Филипп, не в силах оторваться завороженным взглядом от портрета. — Он хочет моей смерти. — Это вряд ли. — Хотя да. Ты прав. Мертвым меня нельзя будет продать снова. И делать это раз за разом. В какой роли я для него выступаю, если даже выгода от этой сделки не коснется меня никак? — А вот в этом вы не совсем правы, ваше высочество, — осторожно начинает Лоррен. — Этот монстр беден как церковная мышь. И рядом больше нет Мазарини, способного подарить мне пятьдесят тысяч экю. Ждать такой щедрости от Луи с его масштабными планами мне точно не стоит. Боже, — судорожно вздыхает Филипп. — Генриетта была хотя бы красива. — И? — спрашивает Лоррен. — Много ли счастья тебе принесла ее красота? — По крайней мере, она избавляла меня от позора. — Вот как? А мне казалось, наоборот. Посмотри на дело с другой стороны. Лоррен аккуратно перетаскивает треножник с картиной в угол кабинета — там, где за ширмой, он знает, у Филиппа стоит большое зеркало. Принц не любит помещений, в которых нет зеркал. — Иди сюда, — он ведет Филиппа за локоть и ставит рядом с портретом перед отражением, не обращая внимания на его картинный стон. — В прошлый раз они были ко мне милосерднее и прислали миниатюру. — И что ты первым делом спросил у меня, когда получил ее? — Не помню, — прищуривается в зеркало Филипп, а потом поворачивается к нему. — Тогда ты был слишком зол, смотрел на меня ненавидящими глазами, решив, что моя женитьба все перечеркнет. Боялся, что Генриетта заменит мне тебя. — Что ты спрашивал у де Гиша? У брата? Даже у собственной матери? — продолжает Лоррен, оставляя его слова без ответа. Филипп досадливо поводит плечами. — Ты добивался от всех ответа, кто из вас красивее: ты или она? — Я был молод и глуп, — говорит принц. — Кстати, напомни, что ты мне тогда ответил? — Я был молод и глуп, — эхом отзывается Лоррен. — Мне хотелось тебя позлить. Я ревновал. Напомнить, что тебе ответил Арман? — мстительно предлагает он. — Или что сказал король? — Не надо, я помню. Лоррен обходит его и обнимает сзади, заставив смотреть в зеркало, кладет ему подбородок на плечо. Приглушенный ширмой свет смягчает бледность кожи Филиппа, локоны цвета воронова крыла обрамляют остроту его черт, рядом с крупной бесформенной фигурой рыжеватой немки его стан кажется по-юношески точеным. — В нынешней ситуации некоторые вопросы отпадают сами собой, не так ли? — говорит он. Филипп улыбается краешком губ. — Теперь тебе вряд ли придется делить свою супругу с... кем бы то ни было. Сомневаться в ее добродетели и преданности. Терпеть грязные уничижительные пересуды за спиной. Гадать, своих ли собственных детей ты... — Довольно, — прерывает его Филипп. — Я уже понял, как мне повезло. Ты все такое же злое существо, как и раньше. — Я и не ждал благодарности, — вздыхает Лоррен. — Но согласись, красота Генриетты была двойственным удовольствием для тебя лично. Принц освобождается из обхватывающих его рук и отходит в сторону, оставляя перед зеркалом рядом с портретом Лоррена. Тот переводит взгляд на пфальцскую принцессу, потом снова смотрит на себя — и остается доволен. — Не думаю, что ты ей понравишься, — скептически хмыкает Филипп и слегка вздрагивает, опять натолкнувшись глазами на портрет. — Пойдем отсюда. — Между прочим, мне придется делить с ней постель, — говорит он, когда они возвращаются обратно. — Это вызов, — соглашается Лоррен. — Вот действительно серьезная проблема. — Что? — на ходу останавливается принц. Он оборачивается к Лоррену и с презрением фыркает. — Только не для меня. За столом Филипп все больше мрачнеет и дуется, глядя, с каким аппетитом Лоррен набрасывается на еду. Лоррен бы сдержался и еще немного посидел с постной миной в знак солидарности с ним, но живот уже давно подводит от голода. — Ты не понимаешь, — внушает он Филиппу с набитым ртом. — Ты можешь выжать из этого всего гораздо больше, чем думаешь. Если подойдешь к делу разумно. Но принц его уже не слышит, наливаясь прежним озлоблением от одного зрелища мятого письма, лежащего между ними. — Я отвечу ему: нет, — решительно заявляет он. Лоррен вздыхает и ненадолго прикрывает глаза. — Отличная мысль. — Я имею право отказаться. — Конечно, — кивает Лоррен. — Я не обязан его слушаться во всем, — ноздри Филиппа раздуваются, а взор преисполнен жаждой битвы. Бессмысленной, жестокой и заранее проигранной, о чем ему самому доподлинно известно. — Разумеется, нет, — мягко говорит Лоррен. — В конце концов, это моя жизнь, и она принадлежит мне... в первую очередь, — уже не так уверенно добавляет принц. — Да. Лицо Филиппа медленно меняется. Лоррен откладывает кусок паштета и вилку с наколотой на него сладкой грушей. О нет, он этого не выносит. — Филипп... — тянет он. — Пожалуйста. Из злой гримаса принца становится жалкой и растерянной, как у несправедливо обиженного ребенка, готового заплакать, но не уверенного, что слезы его хоть кого-то разжалобят. На деле, этот его вид трогает всех: Лоррена, Гиша, короля, любого из миньонов. Он был способен растопить сердце его матери, сердце Генриетты — и даже старая змея Мазарини становился по-итальянски чувствительным и гладил его по голове. Неподдельность и глубина горя Филиппа может смягчить любую, самую черствую натуру. Лоррен с досадой думает, что окажись здесь сейчас Людовик, условия сделки можно было бы существенно изменить в свою пользу. — Придумай что-нибудь, — просит Филипп. — Сделай так, чтобы ничего не было. Чтобы все осталось по-прежнему. Лоррен встает из-за стола и подходит к нему, опускаясь у его коленей. — Ты хочешь невозможного, — он гладит его по бедру, успокаивая. Филипп откидывается к высокой спинке стула, касаясь затылком резьбы. — Ты правда верил, что король позволит тебе вдовствовать до конца своих дней? Он и себе не выбирал судьбу. — Перестань уже его защищать. Сам он живет так, как хочет. — Вот именно. И кто мешает тебе выторговать для себя такое же право? Наконец-то у тебя появился шанс. Его нельзя упустить. — Торговаться! — оскорбленно отшатывается Филипп. — Вот, значит, что ты мне предлагаешь. И подтвердить этим правомерность такого ко мне отношения? Лоррен поднимает руки в успокаивающем жесте. — Хорошо-хорошо. Назовем это иначе. Переговоры? — Я умею воевать. Переговоры — не по моей части. — Карточная игра? Он сделал свой ход — теперь очередь за тобой. И у тебя на руках козыри. Ты ему нужен, и он испытывает вину. Глупо этим не воспользоваться, другого подходящего раза может не быть. — Где ты видишь чувство вины? — срывается Филипп. — Он издевается надо мной. И велит мне в приказном тоне. Лоррен дергает письмо на себя, пробегает глазами и разворачивает к Филиппу. — Вот здесь, — он проводит пальцем по строкам. — Здесь. И еще немного здесь... Он король и повелевает всеми. Но он боится твоего отказа и потому так сух. Покусывая губу, Филипп внимательно перечитывает места, на которые ему указал Лоррен. На невысоком бюро в дальнем конце зала лежит стопка бумаги и очиненные перья, капли чернил видны на белом мраморном полу, а в углу валяются скомканные испорченные листы. — Ответь за меня, — отрывается от чтения Филипп. — У меня не получится. Терпеть не могу о чем-то его просить. — Просить — и не надо, — Лоррен поднимается с места и тянет принца за собой к бюро за запястье, королевское письмо остается у Филиппа в руке. — А пустые, ни на чем не основанные разговоры о моем влиянии на тебя не принесли нам до сих пор ничего хорошего. Я даже представить боюсь, что будет, если король увидит в письме от тебя мой почерк. — Тогда диктуй. — Это должно быть твое письмо, — нависает над его плечом Лоррен. — А не мое, написанное твоей рукой. От Филиппа снова пахнет вербеной и ландышем. И свежестью чистого тела. Прошлым вечером он спрашивал про ванну с душистыми травами. "Великий государь мой, Его королевское величество, Сир..." — начинает Филипп. — Нет, нет-нет, — приподнимая его кисть, вытаскивает бумагу из-под его руки Лоррен, — это никуда не годится. — Но почему? Он приказывает мне как король, и я отвечаю ему как верноподданный. — "Возлюбленный и ненаглядный, дорогой сердцу нашему единственный брат наш Филипп..." — цитирует Лоррен. — Невыносимо фальшиво, — ядовито отмечает принц, но изогнутая щеточка ресниц его вздрагивает и замирает, а щеки розовеют. ...Они бьются за каждое слово, как за новый бастион. Филипп — упорный воин. — Теперь напиши, что тоскуешь и ждешь встречи... — Что за чушь! — вспыхивает принц. — Я тоскую? С чего ты это взял? Не собираюсь потакать его раздутому самолюбию. — Это только ответная любезность, он же пишет, что по тебе скучает. — Где? Он точно знает, где, и, наверно, даже помнит наизусть, но Лоррен терпеливо находит ему строчки. — Здесь, — чтоб Филипп увидел и прочитал их снова. — ...Он написал тебе первым, он переступил через гордость, — шепчет ему на ухо Лоррен. Филипп льнет к его губам скулой, трется щекой о его лицо, и Лоррен не знает, тянется ли он так к нему или к его словам. — Я всего лишь понадобился ему в его планах. — ...Вверни про Генриетту, — Филипп в недоумении поднимает голову. — Про неостывшую постель было хорошо, — хвалит Лоррен. — Я любил ее. По-своему, — сверлит его укоризненным взглядом принц. — А ты бесчувственный чурбан. — Неправда, я страшно сентиментален. ... Они пишут почти до обеда, и у Лоррена снова урчит в животе. Правда на этот раз и Филиппа от еды не воротит. — Сколько еще писать? Я голоден как волк, а мы даже не приступали к тому, ради чего все затевалось. — Где ты видел, чтобы настоящие переговоры велись в переписке? — спрашивает его Лоррен. — Осталось немного. Напиши, что устраиваешь в его честь празднество, — и пригласи в Сен-Клу. Дней на пять, нам хватит. — Ты с ума сошел, — возмущенно отстраняется Филипп. — Он должен тебя увидеть.