Осколки

Eminem — Superman

Включает на полную громкость музыку. Голова взрывается. Оглядываюсь, а он, чеширская морда, улыбается во все тридцать два и в такт ритму мотает головой. Блять, как же хочется убить его, и я бы сделал это, не будь он мёртв уже. Джим всегда опережал события, и теперь я, поехавший на всю крышу, смотрю в его черноту глаз и пытаюсь сдержать крик, давно режущий глотку изнутри. Говорю (шёпотом): — Ты какого хуя сделал, а? И сука, вместо «прости, Моран», вместо «ошибочка вышла, я не хотел» он жмёт свои исхудавшие в могиле плечи и, продолжая двигаться, словно у нас тут грёбаная дискотека, а не моё моральное и окончательное разложение, шлёт воздушный поцелуй. Мои кулаки не заживают. Пытаюсь же словить, выбить эти сверкающие акульи зубы, а вместо них избиваю стены — цементная крошка имеет специфический запах. От неё тошнит, ровно так же, как от Мориарти, кружащего по комнате и запрокидывающего голову назад. — Ты, блять, охуенно устроился, — сообщаю ему и выжираю бутылку виски за рекордно короткие сроки. Она идёт в коллекцию пустых, выстроенных ровным рядом вдоль стены. Я, кажется, такой же пустой, как они: курю, пью, не ем, наверно, уже тысячу лет и смотрю на него. Дождь лупит за окном, режет глаза солнце, луна убывает, луна растёт, а я проваливаюсь всё ниже, глубже (куда же, твою мать, ещё?), и это так радует его, что рваный смех скребёт кончики пальцев… Господи, как тебя коснуться, Джим? Грёбаную секунду, всего одну, опять заковать собой и не выпустить. Никогда, понимаешь, сраный ты козёл, тебя не выпустить на ту крышу, где мозги… Нахуй твои мозги! Он, кажется, фыркает и носком туфли пододвигает пачку сигарет. Взгляд пряный, дурной, диковатый, и, какого-то хрена, осуждающий. — У тебя совести хватает осуждать меня? — стены от рычания (ну вот, допросился тигра, придурок?) трясутся, а может, это просто выгрызшая меня мигрень. Я мало смыслю — он танцует со смертью, и я бессилен. Я ненавижу тебя, по-ни-ма-ешь? Понимает. С костюма стряхивает могильную землю, красуется перед зеркалом (да плевать он хотел, что отражается там только моя парализованная болью пасть) и поджимает губы. В выражении понимаю приказное: «Моран, следующий трек, достало», на что отвечаю коротко: — Нахуй иди, ладно? Злится — бездны сужаются, голова дёргается, — и рыдания невидимыми руками выбиваются из моей груди. Ненавидит за то, что я такой, и у меня назревает весьма очевидный вопрос: «А нахера ты меня таким сделал?». Молчанием можно резать, и режет он, как искусный мясник. По частям выгружает из меня органы, грудой сваливает перед собой и, весь в крови и земле, танцует на ошмётках того, что осталось от меня после его туповатых игр. Сердце моё он сжимает в ладонях и давит, давит, давит, не отводя взгляда мёртвого и стылого, как у войны, что сделала меня человеком однажды. Джим же делает меня зверем. Кости трещат, голова трещит, губы трясутся, пальцы не слушаются. Смотрю на валяющийся в углу пистолет и глухо уточняю, скорее для справки, чем для согласия: — Может, мне тоже их выбить? Как он делает музыку громче? Не знаю, честно, вот только она начинает эхом отбиваться от стен, едва я допускаю мысль о смерти. О смерти ли? Я и так-то не особо жив. Я назвал бы это освобождением, вот только мои яйца, видимо, куда меньше Джимовских, потому что вместо своей башки я стреляю в него и впервые слышу его смех так отчётливо, что приходится зажать уши. Прикосновений его я не чувствую, только вижу, как вставляет мне сердце на место — оно местами прогнило, но биться вопреки продолжает — и мягко усмехается. Утыкаюсь в свои (а как хотелось бы в его) ладони и рычу, раскачиваясь, как китайский болванчик. Джим надо мной, Джим во мне, вот только нет его нигде и, подымая свою зарёванную рожу, вижу пустую комнату и заляпанное каким-то дерьмом зеркало, в котором отражается тотальная пустота и я. Только и меня-то там тоже нет. Могильная земля повсюду отпечатком его подошвы. Он танцует, запрокидывая голову и кружась. Я продолжаю включать музыку на полную громкость. Я продолжаю (шёпотом) просить: — Ты только танцуй, ладно? Танцуй.