Осколки

— Моран, убей святого отца, — зрачки дьявола отливают чёрной, не застывающей смолой. Очевидное понимаю — пытается потопить. Вопрос первостепенный «нахера?» ответа в смоляной луже не находит. Католицизм почившей с десяток лет назад матушки во мне восклицает: — Он что, проповедь задом наперёд прочёл? Вид у Джима скучающий и чахлый, и я бы поверил, что он при смерти или около неё, если бы не упёртый взгляд. Как прицел — прямо в грудь. Метко, босс. Немое восхищение и скудные овации — каков зритель, такие и похвалы. — Он далеко не святой и уж точно не отец, — резонно разжёвывает мне Мориарти. — Достаточно? В разливаемых звуках, гибнущих при попадании в меня, я различаю плохо скрываемое недовольство, а на деле же просто кривую усмешку: «Может мне, Моран, ещё за тебя винтовку собрать? Ты только скажи, и всё будет на высшем уровне». — Вполне. — Славно, — он бросает папку, словно собаке кость, и интерес в моём присутствии теряется со скоростью исчезающего в дали болида. Откуда я мог знать, что Мориарти — по совместительству — подрабатывает Робин Гудом для своего снайпера? * — Святой отец, я грешен, — старый трюк: побольше истёртой годами печали в голосе, опускающийся в самую тьму взгляд и, вуаля, конченый католик Себастьян Моран, заряжающий беретту, в полной красе и величии говорит с представителем самого бога. Господи, ты поможешь ему? Давай проверим. Предохранитель щёлкает — я растягиваю губы в опасном оскале. — Говори, сын мой, здесь ты можешь открыться господу… — Святой отец, я грешен, — повторяю ему по слогам, раскатывая их по языку и, оборачиваясь к голосу за деревянной стенкой, направляю дуло, — и сегодня стану грешнее вдвойне. Если Иисус существует, то передайте пламенный привет от полковника Морана — пусть приглядит за матушкой. Он не успевает ответить. Пуля пробивает дерево, пуля застревает в голове. Мгновенная, безболезненная и, в целом, очень тихая смерть. Для священника, но не для педофила, которым он был при жизни. * — Ты какого хера мне сразу не сказал? — очень мягко говорю и очень болезненно стискиваю руку на плече Джима, вглядываясь в его невинные глаза. Ну давай, выдай мне что-нибудь ебанутое, как ты умеешь. — О том, что земля не на трех китах стоит, или о том, как Никола Тесла додумался до электричества? — Дурака из себя не строй. — Конкретика, Себ, — утыкаясь пальцем в мою грудь, мурлычет Мориарти, каким-то хером еще позволяя себе что-то чиркать в блокноте карандашом, — я не понимаю тебя. — Ты почему мне не сказал, что этот старый хрен — педофил? — Потому что публичная казнь — это лишнее, — просканировав мою ярость, отвечает Джим и, откинув руку от себя, продолжает бурить дыру — изучать меня — дальше. — Как бы ты поступил с таким выкидышем мира? Пустил кровь на мессе? — он фыркает и выкидывает идею за пределы сознания. Я тактично молчу — за меня говорят мои желваки. — Ах, нет, Бас, ты бы наверно заставил его трахнуть самого себя распятием, а после выпустил кишки? — его голос становится минусовым по Фаренгейту, и хлещет льдом по щекам. Да поможет тебе дьявол, если ты посмеешь сказать это вслух. И он говорит, ломая меня, как тонкую спичку: — Как поступают отцы, потерявшие своих детей? — Джим закусывает губу и, смея на меня смотреть, поясняет. — Я понимаю, почему ты скрыл. Поймешь ли ты, зачем скрыл я? Голову будто сверлят. Моргаю, пытаюсь стряхнуть воспоминания, проглатываю слова. — Я пойду, — получается размазать по воздуху и, хлопнув дверью, съебаться от Джима, его кабинета, того грёбаного священника. От себя же, увы, уйти не удаётся никуда. Я пью несколько дней кряду, а после, осмелившись вылезти на улицу, бреду в сторону церковно-приходской школы для мальчиков и смотря, как они входят и выходят оттуда, скуриваю целую пачку, которой мало. Лица моего сына здесь нет, но я жду до последней тяги, жду до ошпарившихся горячим фильтром пальцев. О чём я думал, когда попытался скрыть от Джима факт наличия мёртвого ребёнка, за которым не уследила одна блядская сука, родившая его тогда, когда я топтал землю Афгана? Я не знаю. Наверно, этой чёртовой пустоты, что сейчас курит и пытается не разрыдаться. Наверно, я боялся того, что потерял, даже не успев обрести. От убийства не легчает ни на один грёбаный грамм, но подарок Мориарти я запоминаю. Моё треснутое «спасибо» Джим топит в смоле. Я — топлюсь следом. Он принимает и это.