Осколки

И теперь, хоть три сотни раз подряд ты разъебёшь свой череп на мелкие осколки, я не скажу и слова. И теперь, хоть ты кричи, вой, как сирена, бей меня и посуду, я всё так же буду молчать. Теперь, блять, делай что хочешь. Я перешёл Рубикон, я переплыл Стикс, отвесив Харону добродушное «нахуй с дороги», я сделал всё, что было в моих силах, и теперь, Джим, мне глубоко насрать. На твои игры, на твоё королевство, на твою смерть — на тебя самого. Понимаешь? Мне насрать. Я бы закричал об этом на весь грёбаный Лондон с Биг-Бена и взорвал бы его к чертям, но, думаю хватит и того, что я сдох, пустив себе пулю в висок. Ты доволен, Джимми? Теперь-то ты счастлив, милый? О, даже если и нет, то знай — мне похуй. И знаешь, всё могло быть иначе. Всё правда могло быть иначе, если бы я обнаружил здесь тебя. Т е б я. Но тебя нет, и блять, кажется (кажется, ну, конечно же, сука, кажется), что моя жертва оказалась напрасной. Кусок мяса, а некогда полковник в отставке Себастьян Моран, выбравший наименьший путь сопротивления, теперь стал славной подкормкой для червей раньше времени, и всё потому что ты соизволил сдохнуть, не сообщив — так, ради справки — зачем. Джим, правда, зачем? Неужели он стоил наших жизней? Этот кусок дерьма в пальто, привлёкший твоё внимание, стал камнем преткновения ещё тогда, но сейчас, осознавая весь пиздец происходящего, уйдя за грань существования, я и вовсе не могу взять в толк, какую ценность имела твоя игра, если мы выбыли из неё раньше, чем стоило? Ты не слышишь меня, но что-то подсказывает, что ты и сам-то мало понимаешь смысл. Иначе говоря, Джим: ты обосрался. Впервые в жизни ты взял и пересрал всё, что только было возможно, и скажу тебе со всей серьезностью — я ненавижу тебя. Ненавижу всем своим существом. Ненавижу так, что воды Стикса превращаются в толщи льда от одной мысли о тебе. Ненавижу тебя, сука, так… — Джим? И толщи льда становятся пенящейся лавой, ведь на берегу, кидая веселое: «Харон, он со мной», стоишь ты. — Ну и дурак же ты, Моран. Какой же ты придурок. * Я просыпаюсь с зажатой в руке пулей. Я всё ещё здесь. Я больше не могу.