Убийство по дружбе.

- Ещё? – Хосок неуверенно произносит обрывок моей фразы. - Да, и это пугает меня. Ведь «ещё» - это конец. – я переминаю пальцы обеих рук, попутно сомкнув их в замочке. Это нихрена не шутки, если на то пошло. - Это не конец. Но повтор станет шагом к этому концу, за которым уже больше ничего не видно, кроме смерти. – он, потупив взгляд, переводит его на меня и делает небольшие шаги вперёд. – Присаживайся, - ладонью указывает на диван, откуда я только что встала. - Ты прости, если я задела тебя, я не хотела, правда, просто… - Тише, - он усаживается, полуоборотом устроившись рядом с моим изнывающим телом, - Ты ничем меня не обидела, я лишь хочу поговорить с тобой об этом, вот и всё. – он мягко, но беспомощно улыбается, и эта тоска уже пожирает меня изнутри. Я сглатываю, будто вовсе не знаю его. Он предстаёт передо мной в новом, ином свете, который мне не претит, который всего-навсего мне незнаком. - Когда мы только начинали встречаться с Охи, - он не наблюдает за моей мимикой или реакцией, а смотрит куда-то дальше меня, в пол: за мои колени, на которых я сложила непослушные руки, как маленькая провинившаяся девчонка, - Всё совершенно по-другому было. Даже воздух в лёгких ощущался иначе: он был не так мерзок, не так удушлив и противен. – слова с первых секунд погружают в мир его воспоминаний, - Я до сих пор помню, как стал очарованным, как бесповоротно полюбил её. – не надо… не надо… надо, - Эта любовь к ней сделала меня настолько счастливым, что я хотел точно так же осчастливить весь окружающий меня мир. – его брови воодушевлённо поднимаются и улыбка почти крадёт печаль, словно он сам себе не верит, - И я осознавал, что любить по-настоящему, значит понимать её, знать, что у неё на душе, давать ей крылья, когда она захочет взлететь… - по-настоящему… - И я любил. Я понимал её, знал, что у неё на душе, давал ей крылья, но когда я в очередной раз доверился своему предчувствую, своей интуиции, которая всегда наверняка знала, чего хочет Охи, то прогадал и потерял её. – я помню тот момент… помню, будто сама прожила его, - Наркотики заменили ей меня. Конечно, ведь они не делают больно. Не сразу… поначалу они дарят Рай, блаженство, поддержу, да… - локтями упирается в колени, и я могу видеть только его макушку и копну чёрных волос, - И я чувствую, что она дошла до конца. Она у самого края. Давно я был готов перейти черту вместе с ней. Потом ещё одну и ещё одну, но остановился. Потому что мне не нужны были наркотики, Сару. – он смотрит на меня, глядя исподлобья проникновенно, покинуто, проникновенно, ускользая, проникновенно… - У меня была Охи. Воздух испарился. Мне нечем дышать, потому что лёгкие больно, сухо сжимаются внутри и не дают больше воли, свежих мыслей. Только дыхание… его - живое, моё - мёртвое… - К чему я продолжил наш разговор, который так и не окончился в прошлый раз… Понимаешь, Сару, есть люди, которые любят тебя больше жизни, которых до смерти любишь ты, это я знаю точно, это и не может обговариваться. Твои родители, например. Разве твоя любовь к ним не настолько сильна, чтобы ты могла побороть беспощадное желание своего тела? Представь, что с ними станет, если ты окунёшься в этот проклятый омут с головой. Именно драгоценная любовь к тебе загубит их. – он всё понимает, понимает… - Я пусть и не родитель Охи, да пусть и её родители плевать хотели на здоровье дочери, но я любил её сильнее, чем тот дикий дурман под кожей, в крови. Я любил чище, честнее. – он выпрямляется, заканчивая рассказ, - Не знаю, чья любовь вытащила меня, - улыбается. Уже по-доброму, по тёплому, - но я ей благодарен. – не смогу оторвать глаз. Никогда и ни за что не стану отрывать его от тебя, родной. – Не позволяй этому «ещё» сделать из тебя слабого человека, потому что ты совершенно не слаба. Это не твоя натура, и ты это прекрасно понимаешь. А твоё острое желание скоро само себя съест и пропадёт бесследно. - Обмен местами… - я прикрываю глаза и глухо смеюсь. - Мм? – он продолжает ухмыляться. - Я о том, что обычно я тебе что-нибудь говорю об этой жизни, что-то твержу и вечно пытаюсь ободрить, а теперь это делаешь ты. Да и получше меня, если быть откровенной. Мы оба замолкаем, понимая, что ничего ещё не потеряно. Нас просто загнали в угол, и мы испугались, но это поправимо. И поправится только тогда, когда Охи будет рядом с нами.

***

Ужин принесли тут же, но, как и ожидалось, мы провалили любые попытки съесть его. У пищи нет вкуса, нет запаха, когда ты отвлечён более важным, нежели простая потребность. Мы покинуты, разбиты, опустошены. Нам нужно отдохнуть и больше ничего. До завтрашнего утра. Я беру стеклянный стакан в руки и отпиваю нетронутую воду. А этот стакан холоден, как лёд. Вода отдала свою мерзлоту, а мои пальцы немеют под стенками прозрачности. Я смотрю на него и в никуда. И на него, и в никуда. Нам обоим нужна надежда. Только вот – одна и та же? Слышу дождь за окном. Этот неимоверной силы ливень, чьи капли так яростно врезаются в наши одинокие окна. Зачем ты явился сюда? Ты пришёл за мной? Я заклинаю Хосока посмотреть на меня, но он не смотрит. Я умоляю его сделать это, но он не делает. Я упрашиваю его, а он нет… Напои же этот терзающий меня дождь, ведь я жажду твоей любви. Потому что без неё моя жизнь – ничто, лишь карнавал тлена. - Сару, - я засмотрелась. Это непростительно. - А?! – дёргаюсь, едва удерживая стакан в руках, - Да… - Ты хочешь поговорить со мной? Может тебя тревожить что-нибудь ещё? То, что мы до этих пор не затрагивали? – и его еда не тронута… совсем. – Я надёжный друг. Я - твой друг. Да уж, у меня есть что сказать. То, что мы никогда не затрагивали и никогда не затронем. - В сон клонит. Не могу противиться. – ставлю стекло на место. - Ты права. Время бодрствования истекло. Наши настроения меняются то к одному, то к другому, то к хорошему, то к плохому, потому что хоть мы и пытаемся поддержать здоровое моральное состояние друг друга в совершенно в невменяемой ситуации, но этого всегда будет недостаточно, потому что несчастный не может вечно питать несчастного. Это словно закон, которому я всегда противилась. Да и вообще – настоящие друзья постоянно противятся этому, и только самые нестойкие сдаются. Пусть мы и не сдавались, но остановиться нам следует, иначе мы окончательно исчерпаем себя. Хосок расположился на диване, оставив в моём распоряжении кровать, пока я готовилась ко сну. Я прилегла аккуратно, чтобы не разбудить его, но сейчас мне думается, что он вовсе не спит. Как уснёшь… никак, это невозможно. Пока мысли будут надоедать и тревожить, сон навряд ли решится ступить на порог. - Спишь? – слышу хриплый шёпот. - Не сплю. Ворочусь, как кошка блохастая… - переворачиваюсь на правый бок, чтобы лучше слышать Хосока. Но тут же улавливаю громкий смех, от которого и сама невольно хохочу. - На новом месте не всегда сладко спится, верно? - Ага, вернее некуда, - я снова ворчу, в очередной раз заставляя Хосока усмехнуться. - Ладно-ладно, больше не буду о наболевшем. - Хосок, - я прерываю его, - вернись в команду, хорошо? - Откуда… - Не спрашивай, откуда я знаю. Знаю и всё. Чего тебе от этого… - Сару, если бы всё было так легко. - А оно и есть легко. Прошу, вернись в команду. Почему ты считаешь, что должен покидать её? У тебя получается играть волшебно и завораживающе, а ведь я не самый благодарный фанат спорта. Уверяю, что этим ты сможешь добиться успеха и счастья, которое этот успех тебе подарит. Попробуй ещё раз. Что ужасного есть в попытке? - В одной – ничего, в нескольких – тоже ничего, но только так может продолжаться всю жизнь. До самой смерти. - Попытки – это и есть жизнь. Постоянно пытаться чего-то достичь, сделать, получить; из попыток выходят действия, а действия приводят к главному… не мне тебе об этом говорить. - Засыпай, Сару. Засыпай. - Только не смей говорить, что это ты мне таким образом рот закрыл, договорились? Очередная порция смех и тихое «извини». Сладко, больно, запретно… я не твоя, и от этого мне душу рвёт.